Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Ухом он, может, не поведет, когда мальчишка подобру-поздорову унесет из Мурома ноги. А ежели не унесет? – тысяцкий глядел на князя змеем-искусителем. – Ежели этот Изяслав повторит другого Изяслава, твоего отца, князь?

– Отец погиб в сече против того же Олега, – закаменев лицом, проговорил князь. – Восемнадцать лет назад.

– Мономах не простит Гориславичу гибели сына, – все настойчивее внушал тысяцкий, побелев от волнения. – Все братолюбие слетит с него как шелуха с зерна. Умоются оба в крови! А уж о митрополите Мономах и думать забудет. Решайся, князь!

Святополк сжал пятерней свиту на груди боярина, нависавшего над ним, жарко дохнул ему в лицо.

– Этот мальчишка родился в тот год, когда погиб отец. Мономах назвал сына Изяславом в его честь… Я не буду посылать гонца к Олегу. Ступай вон, Коснячич. С глаз долой!

Сильным толчком в грудь князь отпихнул тысяцкого. Взмахивая руками, тот отлетел к двери, втемяшился в нее задом и скрылся в сенях. Святополк Изяславич встал и, обходя палату, принялся вдумчиво гасить пальцами заплывшие свечи.

Оставшись в темноте, он громко, с натугой расхохотался.

16

Скачка на коне вытрясала душу третью седмицу. Ехали через всю Русь – немеряные пути-дороги забрали все силы, оставили в теле одну только боль. Тело превратилось в отбивную, и ему было все равно куда лечь – хоть на сковороду. И даже желательнее на сковороду, дабы скорее отмучиться и более ничего не чувствовать. Потому что и на самом мягком ложе боль во всех костях и суставах еще долго будет напоминать о том, как велика Русь.

В Рязани Нестор свалился с коня, дополз до охапки сена и, сомкнув веки, вновь оказался в седле. Бесконечная дорога стелилась под ноги даже во сне. Но далеко она не увела. Монаха грубо растолкали и велели куда-то идти. Он не имел представления, где находится и куда его ведут. Раздирая слипавшиеся глаза, заметил только, что двор обширен, многолюден и богато устроен.

В хоромах пришлось подниматься по лестнице. Нестор едва волочил ноги, пытался упасть, но подхватили, и наверху он оказался чуть жив. В таком виде предстал перед князем. Узнал того сразу – и по голосу, и по взгляду, в котором жила одержимость. Князь же смотрел на чернеца с брезгливым сомнением.

– Ну и зачем мне полудохлый чернец?

– Для чего-нибудь сгодится, князь, – бодро прозвучал ответ Мстиши Колывановича. – Это он с дороги задохлый, а так живучий. Мы с Вахрамеем доподлинно знаем. На вид он, конечно, не особо примечательный, зато на плечах не голова, а целая книжня. Опять же, князь Мономах доверял ему тайные дела. Ну, мы тебе говорили…

Князь Олег Святославич подошел ближе к иноку.

– Ты книжник?

– Нестор-книжник, – глядя ему в глаза, ответил чернец. – Некогда, князь, ты обещал повесить меня на дереве за ноги.

– Нестор-книжник! – Олег шлепнул ладонью себе по лбу. – Ну как же, помню. Это ведь ты составил житие святых князей Бориса и Глеба?

– Я, князь.

– Ты убедил моего брата Мономаха подражать Борису в братолюбии!

Взор Олега наполнялся все большим интересом.

– Я, князь, – тише ответил Нестор.

– И это ты поучал меня и брата будто власть имеющий, а князья перед тобой будто несмышленые дети.

– Я, князь… – едва слышно произнес книжник.

Олег резко развернулся к Мстише.

– Сколько вы заплатили за него половцам?

– Пять гривен – обычную цену раба.

– Скажу тиуну, чтоб выдал вам пятнадцать гривен.

Так же быстро он обернулся к Нестору.

– Отныне ты купленный раб. Мой холоп! Что хочу, то и сделаю с тобой.

– Ты мог сделать со мной что хотел еще тогда, в Чернигове, князь, – прошелестел губами Нестор.

– Вешать тебя на дереве мне нынче не любопытно. – Олег приставил палец к подбородку, с улыбкой задумавшись. – Будешь моим светочем веры и придворным хронистом, как у ромейских царей. Будешь составлять мне книги, для души спасительные и для ума усладительные… Да нет, пожалуй, сделаю тебя своим писцом, – передумал князь. – Сегодня мне как раз нужно отправить грамотку в Муром… Или нет?.. Ты ведь, кажется, миротворить любишь? Бориса и Глеба во образец ставишь. Только князь переяславский, Владимир Мономах, верно, забыл все твои слова про святого Бориса. На меня, брата своего, с другим братом войной пошел, из отчего града выгнал и своего посадника там посадил. Сына на меня натравил, Муромскую землю отнял. Пора ему снова напомнить о братолюбии. Ну, говори, пойдешь как раб мой мирить меня с Владимиром и Святополком?

– Кто же станет слушать раба, – безучастно промолвил Нестор.

Князь захохотал.

– А ведь верно! – тыча в монаха пальцем, он повернулся к отроку. – Кто станет слушать раба!

Мстиша улыбался, хлопая глазами.

– Значит, быть тебе при мне писцом, – решил Олег и ударил в ладоши, вызывая сенного холопа. – Пергамен и чернила! – приказал вошедшему, а Колывановичу велел: – Поди пока вон. После призову.

Холоп быстро принес потребное для письма.

– Садись и пиши, – сказал князь монаху. – Да смотри, не испорть пергамен, не то будешь наказан… Пиши. Чаду моего брата Владимира и сыну моему во святом крещении Изяславу, князю курскому, своею волею и безрассудством севшему на столе града Мурома. Велю тебе немедля выйти из Мурома и идти в землю отца твоего, куда хочешь, в Ростов или Курск. А это – земля моего отца, и сам хочу здесь сесть по закону русскому, и с отцом твоим заключить на это договор, как оба мы, я ему и он мне, целовали в том крест у Стародуба. Отец твой Мономах, выгнал меня из моего града, а тебе, отрок, молоко на губах не отерший и у меня на руках лежавший, не следует искать чужого и лишать меня отчего хлеба. Не надейся на многолюдство своей дружины, которую ты собрал против меня. Бог на моей стороне, и правда у меня, а не у тебя. Если же не послушаешь меня, твоего отца крестного, пожалеешь вскоре…

Рука монаха привычно чертила письмена, а душа трепетала. Прежде и доныне воевали на