Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Ты украл из Киева не сестру князя Мономаха, а дочь, – ощерился в ответ попович. – Княжна Устинья просватана за сына правителя медвежьего народа – за него. – Олекса не глядя кивнул на Добрыню.

Медведь тихонько рыкнул и подпустил свирепости в облике.

– И если мы вернемся в Киев без его невесты, – добивал хана попович, – считай себя и свое племя мертвым, хан.

Добрыня рыкнул посильнее и неразборчиво высказался в сторону поповича.

– Он говорит, что люди-медведи будут рвать вас зубами, – перетолмачил Олекса.

– Кто обманул меня? – наливаясь малиновой краской, спросил хан у своих мужей, стоявших вокруг.

Прочие вопли Боняка толмач не успевал или не хотел переводить. Хан, подскочив, принялся махать кинжалом, потом выхватил саблю у ближайшего половчина и чуть не отрубил ухо у другого. Олекса изо всех сил старался выглядеть хмурым, но губы то и дело принимались дергаться от смеха. У Добрыни свирепость, соединясь с интересом, образовала на лице выражение до того дурацкое, что поповичу сдерживаться стало совсем невмоготу.

– Хан! – крикнул он, встав на ноги. – Мы заберем у тебя столько пленников, на скольких хватит серебра, и будем ждать до утра. Если к утру твои люди не приведут княжну, мы уедем без нее. Ты знаешь, что будет после этого.

Они вернулись к пленникам и послали двоих отроков за мешками с выкупом.

– Почему ты сказал хану, что дочь воеводы – княжна? – спросил Добрыня, не сумев решить загадку.

– Дочь воеводы сейчас же отправилась бы на ложе хана, – сердито пропыхтел попович. – Из-за дочерей воевод не затевают войны.

Серебра, которое дал Янь Вышатич, достало на четыре десятка пленников и коней для них, купленных у степняков. Из монахов согласились выкупиться лишь двое. За остальных высказался Никон Малый, звеневший цепью на руках и ногах:

– Не тратьте напрасно ваше серебро. Освободите лучше кого-нибудь из этих несчастных. Если бы Господь хотел, чтобы мы были свободны, Он бы не предал нас в руки беззаконных сыроядцев. Прежде мы благое принимали из рук Господа – неужели не потерпим ради Него злой скорби? Когда Бог захочет, Он сам освободит нас.

– Как хотите, отцы, – смирился попович, отъезжая.

– Погоди-ка, милый человек, – окликнул его Никон. – Те двое, что увезли Нестора, говорили, будто их старшего брата убили в Киеве, а звали того Поромоном. Может, по этой примете найдете их.

– А для чего им Нестор?

Никон подумал, вздохнул:

– Может, на сердце что легло. Хоть одного, да спасли от рабства у поганых.

На рассвете к русскому стану подъехали половецкие послы.

– Хан согласен вернуть девицу за выкуп, достойный дочери князя.

Олекса швырнул им под ноги два тяжелых мешка с тремя сотнями гривен серебра.

Забава Путятишна, привезенная на коне, упала в руки поповича и разрыдалась у него на груди. Он гладил ее по голове, обнимал за плечи и говорил ласковые бессмысленные слова. Затем, отстранившись, дочь воеводы высушила слезы, тряхнула растрепанной косой и с достоинством молвила:

– Едем!

Отряд снялся с места и помчался по степи вперегонки с ветром.

– Разве никого иного не нашлось у моего отца, чтобы выкупить меня? – крикнула Забава Путятишна поповичу, обходя его на своем тонконогом жеребце.

– Другой бы не выкупил! – со злым задором ответил он. – Помнишь свои слова, боярышня? Ты сказала, что лучше тебе выйти за немытого половчина, чем за меня. Нынче твое желание могло сбыться, да вот беда – я помешал. А может, и не надо было?

– Не смей гордиться, что выкупил меня, отрок! – со звонкой досадой в голосе приказала дочь воеводы. – Без батюшкиного серебра что бы ты мог сделать?

Ее жеребец не сумел уйти вперед и скакал наравне с конем храбра.

– Не бойся, боярышня, твоей чести урону нет. Отроком я был, когда ты меня у Десятинной церкви целовала. А ныне я – княж муж в старшей дружине.

– Вот еще тоже, княж муж! – воротила нос Забава, торопя коня. – А что целовала я тебя – так это от баловства. Разве такой муж мне надобен?

– Что ж ты хану в жены не попросилась? – попович разозлился всерьез. – У Боняка и стать, и честь от всех степных князьков, и трапезует он на атласе, и почивает на бархате – не беда, что прямо на землю стелят. Он бы тебя с радостью младшей женкой сделал. Даже отдавать мне тебя не хотел, ни за какое воеводино серебро.

– Чем же ты убедил его? – проглотив обиду, спросила она.

– Да его не убеждать надо было, а разубеждать. Тебя ведь киевские отроки выдали поганым за сестру князя Мономаха. Боняку нужна была княжна Евпраксия Всеволодовна, чтобы сбыть ее королю Генриху, а вовсе не дочь воеводы.

– Меня приняли за эту бесстыжую?! – Забава Путятишна от гнева захлебнулась ветром. – Эту гордячку и волочайку?! Да как могли?.. Как смели те отроки?.. Выдать меня за дуру Апраксу?!

– Евпраксия не дура и не волочайка, – отрезал попович.

– Пошто защищаешь ее? – искренне удивилась Забава, повернувшись к нему. Ответ тут же вскочил ей на язык: – Потаскушка и тебя приворожила своим бледным личиком! Ведьма она, навка-оборотница! Чертовка! – Из ее глаз выпрыгнули крупные слезы. – Зачем веришь ей? Зачем смотришь на обманную красу?

Олекса в изумлении глядел, как катятся по щекам девицы искрящиеся адамантовые капли.

– Ее краса хотя бы не кусается, как твоя.

Забава вытерла рукавом слезы и резко натянула поводья. Конь, заржав, встал как вкопанный.

– Стой! – заорал Олекса отряду. Развернувшись, подъехал к девице.

Она уперла в него мрачно-надменный взгляд.

– А ну вези меня обратно!

– Ты что, Забава Путятишна, от полынного ветра захмелела? – поразился храбр.

– Вези обратно к поганым! Пущай отдают меня королю Генриху. Буду ему женой!

– Нужна ты ему будто, – примирительно сказал Олекса, чувствуя, как тает под ее горячим взором. – Поехали, Забавушка, – ласково попросил он. – В Киеве тебя отец заждался.

Он тронул ее руку, судорожно державшую внатяг поводья,