Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Князья, приехавшие с Волыни, Василько Ростиславич и Давыд Игоревич, напоказ разошлись по разным сторонам палаты – оба подозревали друг друга в посягательстве на свои земли, которые обоим выделил прежний киевский князь Всеволод.

Запечатлев все это в уме и сердце, Мономах неожиданно понял, что заготовленная речь ему не пригодится. Все златые слова давно сказаны, и новое словесное обилье посеет только недоверие. Нужно лишь выразить самую суть – а она кратка.

– Что же мы делаем, братья? – с пронзительной горечью молвил Владимир. – Зачем сами губим Русь, затевая распри меж собой? Половцы между тем, видя наши войны друг с другом, рвут в клочья русскую землю и рады нашему безумию.

Святополк Изяславич при этих словах шумно повернулся в сторону Олега, вперил в него грозные очи. Мономах, напротив, и бровью не повел на бывшего врага. Несколько дней назад они встретились у крепостных ворот – впервые после случившейся между ними войны, через полгода после оглушительного поражения Гориславича под Суздалем. От Суздаля Олег побежал к Мурому, от Мурома в Рязань, из Рязани – в вятичские леса, чтоб укрыться там от позора, а затем и вовсе неслышно для всех покинуть Русь. В лесах его отыскало письмо Мстислава новгородского: «Не убегай никуда, с мольбой проси братию свою не лишать тебя земли русской. И я буду отца молить за тебя». В этот раз Олег принудил себя поверить написанному.

Но никогда не доводилось ему пережить столько срама, даже в плену у хазар, как в тот миг, во дворе перед воротами, на виду у всех. Мономах был один, пеш и безоружен. Гориславич – на коне, в кольчужной броне, с десятком дружинников за спиной. Владимир спокойно смотрел на него. Олег колюче разглядывал брата, ожидая чего угодно, только не этого долгого, пытующего молчания. Потом, как во сне, он сполз с седла и почти против воли шагнул к Мономаху. Было нестерпимо больно, словно босыми ногами ступал по раскаленным углям. Второго шага он сделать не смог бы. Промедли Владимир, и Гориславич проклял бы себя за это унижение. Но Мономах в ответ сделал три шага.

– Обнимемся, брат! – сказал он, первым раскрыв объятия. – Забудем обиды.

Олег, одеревенев телом, бесчувственно дал ему обнять себя.

– Ты сможешь забыть Изяслава?

– О сыне позаботится Господь, – ответил Мономах. – А мы, пока дышим на земле, должны думать о живых.

Олег крепко сжал в кулаках его рубаху на спине и долго не отпускал. А когда объятья разомкнулись, никто не увидел в глазах Гориславича растаявшего льда. Они по-прежнему сделались холодны…

– Не должно у нас быть причин воевать друг с другом, ибо все мы от единого корня растем, все братья по крови и все зовем Русь отчиной, – продолжал Владимир Всеволодич.

– Как же, брат, хочешь убрать все эти причины, которые благоразумно не называешь? – приторно-сладко осведомился киевский князь.

– Хочу объединить всех в общем и трудном деле, чтоб забыли о раздорах и помнили об одном – если не будет Руси, негде будет и нам, ее князьям, приклонить головы. Пропадем вместе с ней. Перед отцами и дедами нам горько будет на том свете. Сами же себя клясть будем, что не уберегли своего достояния. Половцы – точильный камень, который источит Русь, если не остановим его. Зову вас всех в большой поход на степь. И сразу говорю: таких походов понадобится не один и не два. Сил потребуется много. А заодно и терпения. Да и доверием друг к другу запасаться надо.

– В какой, говоришь, поход? – будто бы удивленный, переспросил Святополк.

– Ранней весной, когда снег только сходить начнет, а половцы еще не думают о войне, потому что их кони слабы от голода.

– Опять хочешь пограбить вежи, как позапрошлой весной? – недовольно скривился киевский князь. – Спору нет, добычи мы много взяли. Да только мне едва ли не всей той добычей тем же летом пришлось откупаться от половцев, чтоб убрались с моей земли.

– Хочу взять добычу покрупнее, чем запрошлогодние вежи, – возразил Мономах. – Дружины надо снаряжать в дальний поход – к Сурожскому морю либо к Дону. Там найдем основные силы врага, по которым и нужно бить.

Святополк Изяславич, опешив, закашлялся. Олег сбросил покров отчуждения и глядел вопрошающе, но с долей внезапного восхищения. Теребовльский князь, чья душа всегда кипела местью врагам Руси, жадно насторожился. Один смоленский Давыд не терял всегдашнего благодушия.

– О половецких конях ты хорошо сказал, князь, – заговорил киевский боярин Иван Козарьич. Мономах успел подметить, как того понудил завести речь локоть Святополка. – И о конях для наших дружин тебе бы следовало так же хорошо подумать. В дальний поход и обоз нужен долгий, а в обоз мы коней у смердов берем, равно и самих смердов. Разреши, князь, задачу: если весной пойдем и села ополовиним, а то и вовсе без пахарей оставим, кто пашню поднимать станет, жито сеять? А в том походе, о котором говоришь, немудрено и коней сгубить, и смердов. Без хлеба останемся, князь.

– Гладко рассудил, боярин, – усмехнулся Владимир Всеволодич. – А теперь ты сам подумай. Вспашет смерд на своем коне землю, засеет, взрастит жито, соберет снопы – а потом налетит на него половец, самого убьет или в полон возьмет, жену и детей к своему коню привяжет длинной веревкой, добро его в свои торока покидает, а гумно с житом сожжет. Так для кого ему пахать на тех конях, которых ты жалеешь?

– И это правда, князь, – удрученно вздохнул Иван Козарьич.

Святополк бросил на боярина косой сердитый взгляд.

– А что это ты, брат, – раздраженно обратился он к Мономаху, – как старший между князьями говоришь? Высоко себя ставишь, я гляжу. Один за всех решаешь, всем свои затеи навязываешь. Будто папа латынский крестовый поход объявляешь. Забыл, кто на Руси великий князь – заместо отца всем вам? Так я и напомнить могу.

Не выдав усмешки, чуть тронувшей губы, Владимир встал, приложил руку к груди и поклонился киевскому князю.

– Брат, ты старше меня, говори первым, как нам позаботиться о Русской земле.

Святополк, не ожидавший чести, растерянно намотал бороду на пальцы.

– Не ты ли толковал – худой мир лучше славной