Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Блазнится мне, про того дружинника воевода приврал.

– А про Мономаха?

– А про Мономаха, думаю, сказал правду. И если в самом деле он тайно велел убить великого князя… Не нам и не Давыду тягаться с Владимиром. Пускай это делает киевский Святополк.

– Сдюжит ли Святополк?

– Это уж его дело. А наше – убрать теребовльского.

– Нужно предупредить Давыда.

– После. Завтра пусть целует со всеми крест.

Сверчок, отложив свою пилу, заснул. Подхватив лампады, отправились на ложа и волынские мужи.

4

Плотно сбитый табун серых туч неудержимо скакал в небе над стольным градом. Князь Святополк, выйдя на гульбище охладиться, с запрокинутой головой взирал на небесных коней, которыми правили невидимые всадники. Зрелище показалось ему величавым и грозным, будто сам архистратиг Михаил вел свою дружину на рать с извечным врагом. Словно предзнаменование… и предупреждение от небесного покровителя князя, во святом крещении Михаила: нельзя доверять своему извечному врагу. Особенно когда его речи так ласкают слух.

– Позаботься же о своей голове, брат!

Волынский Давыд Игоревич зудел над ухом Святополка третий день, придя вместе с ним из Любеча в Киев. После любечских крестоцеловальных клятв киевскому князю не хотелось верить в злое умышление брата Володьши. Слишком утеснительны для самого Мономаха были эти клятвы, однако же за язык его никто не тянул. Но и камень в конце концов поддается капающей воде, а князь Святополк не был камнем. И уже не таким невозможным казалось то, что впервые прозвучало еще в насмешливом совете Гориславича поостеречься.

– О чем мне заботиться – Мономах уехал в Суздаль и не помышляет ни о чем, кроме закладки церквей, – еще пытался сомневаться Святополк.

Продрогнув на резком ветру, он ушел в сени. Давыд за ним.

– Они хитрят, чтобы никто не догадался до поры. Мономах строит церковь в Суздале, теребовльский Ростиславич молится в монастыре на Выдубичах. Кто скажет, что на уме у них лютое зло против тебя и меня?

– Не знаю, правда то или ложь, – задумчиво уронил киевский князь, взяв с блюда, которое держал холоп, наливное яблоко с красным боком. – Если правду говоришь, Давыд, то Бог тебе свидетель. Если же из зависти или еще от чего клевещешь – Бог тебе судья. Ешь яблоки, брат. Они улучшают цвет лица.

Давыд отринул протянутое блюдо вместе с холопом.

– Нет мне нужды клеветать! Кто убил брата твоего Ярополка?! Все знают – это сделали Ростиславичи и укрыли у себя убийцу, злодея Нерадца. А теперь известно стало – отца твоего князя Изяслава у Нежатиной Нивы по воле Мономаха погубил такой же подосланный убийца.

Святополк выплюнул на сенные половицы кус яблока, развернулся к Давыду.

– Откуда стало известно? – задышал ему в лицо. – Ничего такого мне неведомо! Кто?! Кто тебе это сказал?

– Мои бояре дознались через тайного человека.

– А где он был двадцать лет, твой тайный человек? – как всегда в гневе Святополк заплевывал себе бороду. – По амбарам прятался, в подклетях хоронился? Или в почете у Мономаха жил, мед-пиво на пирах пил, серебро-злато в скрынях сберегал?

– Этого не знаю, Святша, – заморгал Давыд.

Киевский князь, отбросив яблоко, широким шагом вбежал в светлицу, стал ходить, задевая лавки и поставцы вдоль стен. Давыд, войдя, скромно присел на высоком резном ларе.

– Что если этот тайный человек намеренно разжег твоих бояр, дабы они распалили тебя, а потом и меня на Мономаха? Крепко ли ты запомнил, на чем целовали крест в Любече? Кто нарушит клятву, против того будут все – сборной ратью пойдут на клятвопреступника! Не того ли от тебя и меня добиваются тайной хитростью?

– Василько так не умеет, – отверг Давыд. – Он из породы особо буйных, а хитрить не научен.

– Зато Володьша может уметь, – поостыв, задумчиво произнес Святополк и примостился на лавке. – Всех его умений никто еще не открыл.

Столь изощренные движения ума у киевского князя бывали редкостью. Но особый случай принудил его напрячь все силы души и разума, ибо подспудно он чувствовал в советованьях Давыда некую западню. Однако из ловушки так сытно пахло, что просто пройти мимо, закрыв глаза, было немыслимо. Самым большим сожаленьем Святополка было то, что княгиня Гертруда слегла в тяжкой хвори и не могла своим материнским чутьем направить его по верному пути. Позвать же бояр и сказать им: «Мономах убил моего отца, а теперь замышляет погубить меня» Святополк не решался. Откровения Давыда о гибели отца имели совсем не то действие, на какое рассчитывал волынский князь, а быть может, и «тайный человек». Киевский князь испугался.

– С Васильком вдвоем справимся, – настаивал Давыд, – пока Мономах в Ростовской земле. Только позови его к себе, пока он не ушел в свою волость. Когда уйдет, тогда будет уже поздно. Сам увидишь, Ростиславич силой возьмет твои грады – Туров, Пинск и Берестье. Тогда вспомнишь мои слова. Потом еще и с тобой расправится, как с Ярополком, рукою душегуба.

Киевский князь усиленно тянул бороду, наматывая колечки на палец.

– Да я уже… Уже посылал к Васильку человека, – нехотя признался он. – Через четыре дня ведь у меня именины, день архангела Михаила. Пригласил его на праздник.

– А что он? – хищно напрягся Давыд. – Придет?

– Прислал отказ, – озабоченно ответил Святополк. – Повинился, что не может остаться в Киеве. Сказал, торопится домой, как бы там без него войны не случилось.

– Видишь, брат! – восторжествовал волынский князь. – Откуда в его волости войне быть – ляхи только на порубежье воюют. И зима еще не встала, дорог нет. По твоей земле он ходит, а тебя как старшего князя и брата почтить не желает. Только незрячий теперь не увидел бы его вины. Поберегись, Святша! Если не схватим Василька, то ни тебе больше не княжить в своей земле, ни мне в своей. В Любече Ростиславич с Мономахом прежде общей клятвы друг дружке крест целовали: чтоб Мономаху сесть в Киеве, а Васильку во Владимире на Волыни.

– Ну схватим, – вяло промолвил Святополк. – Что делать-то с ним? Обличить его