Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– А сейчас ты зачем пришел, Янь Вышатич? – Кустистые брови Медведя легли в одну линию. – Другой матери у меня нет.

– Зато у тебя есть другой отец, – наконец решился боярин и, унимая стучащее сердце, глотнул меда.

Медведь, казалось, пропустил это мимо ушей. Он придвинул к себе горшок с кашей и стал черпать житное варево большой ложкой.

– Я немного знал твою мать, – посмотрев на спокойствие Добрыни, продолжал Янь Вышатич. – Одну ночь я был близок с ней…

Медведь неспешно хлебал кашу.

– Ты слышишь меня? Она была у меня на ложе.

Добрыня положил ложку.

– Как ее звали? – в его глазах промелькнул интерес.

– Жива. Она в самом деле была ведовка... А ты родился вскоре после, как я был с нею. У нее еще не успели отрасти волосы, которые ей подпалили по моему приказу.

– Ну и что? – хмуро спросил Медведь. Он снова взялся за ложку.

– Ты мой сын, Добрыня.

Холоп, вошедший в горницу с блюдом сладких заедок, застыл, открывши рот.

– Я родился не от человеческого похотения, – невозмутимо промолвил Медведь, доскребывая кашу на дне горшка. – Пусть ты брал ее на ложе – если не обознался. А понесла она от зверя. Я – медвежий сын.

– Ты человек.

– Волхвы не лгали.

– Волхвы всегда лгут.

Добрыня отодвинул от себя пустой горшок и несколько мгновений раздумывал. Затем, будто отринув все сомнения, мотнул головой. Поднявшись и опершись руками на середину стола, он лицом к лицу навис над боярином.

– Я стоял с медведем в обнимку, – ощерив зубы, сказал он, – смотрел ему в глаза, как сейчас тебе смотрю. Пока он рвал мне спину, я сломал ему шею. Люди так могут?

– Ты смог.

– Я волот, – тихо рыкнул Добрыня и сел на место. – Обознался ты, боярин.

– Ты упрям как человек, – возразил напоследок Янь Вышатич.

– Уходи, старик, – попросил Медведь.

– Не хочешь мне верить – не верь, – покорился боярин. – Я тоже не поверил Нестору. Как и ты, осердился на него. Трудно смириться с новым, когда так привык к старому. Душа отвердевает в жалости к себе и сама собою сквозь тоску любуется. Я замечал, Добрыня: среди людей ты тоскуешь по лесу. А в лесу, верно, скучаешь по людям. Не найдешь себе места, пока не смиришься с тем, что ты человек.

Храбр внимательно слушал. Старику показалось, будто в его взгляде колыхнулась тревога, сразу исчезнувшая.

– Исполни мою просьбу, – продолжал Янь Вышатич. – Последнюю. Потом я уйду и более не появлюсь, если сам не позовешь.

– Что делать надо?

– Съездить на Волынь.

– К этому… который вырезал князю глаза? – неприязненно спросил Добрыня.

– К нему. Слепого Василька Ростиславича он заточил у себя в городе. Опасаюсь, как бы не сделал ему большего худа. Ростиславу мой отец служил в Тьмутаракани. И его отцу, князю Владимиру Ярославичу, служил в Новгороде до самой его смерти. Василька мне жалко. Много мог бы ратных дел совершить для Руси. Оборонишь его от козней Давыда?

– Если просишь… Обороню.

– И другое дело. – Янь Вышатич поколебался. – Не знаю, по плечу ли оно будет тебе. Давыд возвел напраслину на князя Владимира. Не думаю, что сам до этой лжи додумался. Были у него злые и лукавые советники, скорее себе добра желавшие, чем блага своему князю. А у тех советников, скорей всего, был свой наветчик. И мнится мне, этот наветчик близок к Владимиру Всеволодичу. Слишком много ненависти в этой клевете на князя. Кто может таить в себе столько злобы к Мономаху, чтоб обвинить его в убийстве родного дяди? К тому ж столько лет держать гибель Изяслава будто про запас, чтоб наконец изукрасить ее ложью и выставить на свет. Нужно найти этого тайного врага Мономаха. Может, отыскав его, удастся замирить князей. А не то они порвут всю Русь.

– Дело нелегкое, – промолвил Медведь, жуя пирог с зайчатиной.

– Хитрость нужна, – кивнул боярин. – Я кое-что придумал. Поедешь не под своим именем. Храбра Добрыню весь Киев знает, и по Руси молва гуляет. Назовешься старшим дружинником князя Святополка, от него посланным. Каким именем ты крещен?

– Васильем.

– Вот и назовешься Василием.

– Мне бы помощника… с умом, – скромно сказал Добрыня.

– Как раз имеется такой, – слегка повеселел Янь Вышатич. – Думал, как тебе предложить его, а ты сам попросил. Нестор, твой крестный, тоже идет на Волынь и с той же задачей.

– А говорил, что не вернется в Киев.

– Вернулся. Слава Богу, прошла его скорбная блажь. Теперь запоминай, что тебе надо будет говорить Давыду…

После того, как все было обмолвлено, Янь Вышатич кликнул своих парубков. Двое холопов втащили из сеней в горницу две малые скрыни и набитый кожаный мешок.

– Это за твою работу, – сказал боярин. – Серебро и меха.

Добрыня, набычившись, повел головой.

– Забери, Янь Вышатич. Не возьму от тебя.

– Тогда просто оставь у себя в доме. Здесь сохраннее будет.

Медведь посмотрел вопросительно.

– Князь Святополк многих киевских бояр и житьих людей ограбил. Все жду, когда мой черед настанет, – объяснил старик.

Добрыня кивнул своим холопам, те утащили добро.

Старик вышел на двор, где снова сыпал снег. Взобравшись с помощью парубка на коня, он напомнил:

– А дочку Марьей назови, как обещал…

Снежная крупа неторопливо присыпала следы за уехавшим боярином. Добрыню, долго стоявшего посреди двора, тронула сзади жена.

– Что ж он ничего не отведал-то? Ни пирогов, ни мяс, – сокрушалась она. – А чего хотел от тебя?.. В скрынях-то что?

– Собирай меня в дорогу, жена, – ответил храбр на все ее вопросы.

Настасья прижалась лбом к его руке и, ничего более не спрашивая, тихо, печально вдыхала мужнин запах. Будто запасала