Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

на высоких валах белели так близко, что многих воинов щекотали мурашки – неужто в самом деле велят брать оружием стольный Киев, мать градов русских? Иных же это бодрило и будоражило: этим хоть сейчас в перебранку с киевскими стрелками на стенах – взгорячить кровь, чтоб затем в бою кипела веселее.

А пока что обозные холопы раскладывали кострища, ставили котлы, варили сыть. Трое князей в наскоро ставленном шатре советовались с воеводами. Пущенные сторожи объезжали кругом город, ловили зазевавшихся сельских и побродяг, разворачивали пустые телеги, а в груженые заглядывали и, если находили товар пригодным для рати, отправляли в свой обоз. Один из разъездов пристроился в хвост немноголюдному митрополичьему посольству, выехавшему в полдень из городских ворот.

К тому времени, когда посольство подъезжало к стану, княжий совет завершился. Выйдя на слепящий свет зимнего дня, Владимир Всеволодич приложил ладонь к глазам – дружинники, бывшие вблизи шатра, показали на приближавшиеся по дороге два санных возка в окружении конных. В груди у князя сильно стукнуло – раз, другой, и вмиг оборвалось. Словно как в отрочестве ухнул головой в речной затон с веревки, прикрученной к дереву на берегу. Поблазнилось вдруг, загрезилось, повело дурманом голову – будто едут киевские нарочитые люди повестить, что хотят себе князем его, Владимира Всеволодича, а Святополка не хотят. Подумалось зачарованно: «Как просто все…», и заплясали на губах хмылкие чертенята. Столько лет ожиданья – не напрасного – превратились в единый миг, слились в одну быль изгнание князя Изяслава из Киева четверть столетия назад и изгнание Святополка Изяславича…

Князь до крови укусил губу, прогоняя чертенят. Из переднего возка, остановившегося у шатра, показался первосвятительский клобук митрополита. За клобуком явился сам владыка, пастырски сведя к переносью брови. В другом возке князь ожидал увидеть сестру Янку, беспристрастную и нелицеприятную игуменью, но просчитался. Лишь разглядев вдовий убрус, он бросился к возку, помог стать на ноги мачехе.

– Володьша… – молвила Всеволожья вдова, печально глядя большими голубыми очами, изумительную красу которых она передала и дочери Евпраксии.

Ничего иного князю более не требовалось, чтобы понять цель их приезда. Но прочим нужны были долгие слова.

Олег Святославич смотрел на владыку с насмешкой. Богомольный Давыд Святославич шагнул к митрополиту со склоненной головой. Тот отринул его взмахом руки, не дав благословения.

– Что ж, владыко, сердиться на нас приехал? – вопросил Олег.

– Если ты – тот, кого зовут Гориславичем, то не проймет тебя моя сердитость, – отмолвил митрополит.

– А разве не советовал тебе, владыко, ромейский базилевс Алексей обходиться со мною ласково? – почти в открытую смеялся Олег.

– Нет, не советовал.

– Для чего же ты приехал, владыко, ежели ни сердиться, ни обласкать нас не хочешь?

– Брат, – укорил его Давыд, – не время теперь веселиться.

– Чего ж? – не унимался Олег, смешливо щурясь на солнце. – Киев – вот он, протяни руку и бери! И не против правды, а согласно с ней. Святополк порушил наш ряд, пускай платит за это. Так ли, владыко? В ромейских пределах ему за подобное выжгли бы очи. Но мы ведь этого делать не станем.

– Дурные слова, князь, – прозвучало со стороны.

Только сейчас Владимир увидел спешенного боярина, старого своего собеседника и частого советчика.

– Неужто и тебя послал Святополк, Янь Вышатич?

– Этот старец поехал с нами своим умом, нагнав по пути, – объяснил митрополит.

– Не Святополку я служу, – подтвердил боярин.

– Видно, Бог про тебя совсем забыл, старик, – проворчал Олег, – все не приберет никак за твою службу.

– Помолчи, Олег, – досадливо попросил Мономах и подал мачехе руку для опоры. – Нелепо говорить на морозе и для ушей кметей. В шатре все обсудим.

Обозные холопы натаскали в теплый шатер еще конских седел, корчаг с квасом, вином и ягодным взваром, разложили на узорном сарацинском ковре снедь – жареное на огне мясо и хлебы. Владимир усадил княгиню Анну, сам подал ей чашу с взваром. За каждым действием князя пристально следил митрополит, однако на лице его ничего кроме сомнения не отражалось.

– Испей, владыко, утоли голод и говори, – предложил Мономах. – А мы послушаем.

15

– Не я буду говорить, – отпив квасу, начал митрополит, – а моими устами киевская нарочитая чадь, княжьи бояре, весь священный чин, торговые и посадские люди.

Владыка произносил слова медленно, подбирая одно к другому, и проницательному взору было ясно, что речь с чужих уст дается ему нелегко, через силу. Ему, быть может, хотелось метать стрелы евангельских поучений, низать жемчуг богословских мудрований, накопленных греческим христианством за многие столетия, сплетать хитрословесные сети из златых нитей ромейского державного высокомерия, выпестованного теми же веками. Но вместо всего этого, смиряя себя, владыка Николай изрекал простые, грубые для ромейского слуха, однако весомые для варварских сердец русов словеса.

– Молит тебя весь Киев, князь, – владыка обращался к Мономаху как к вдохновителю рати, – и твоих братьев. Говорят киевские люди так: не погубите Русской земли. Ибо не успела она еще исцелить прежние раны, а вы, начиная войну, вновь радуете ее врагов и зовете их, как стервятников, на поживу. Землю вашу трудами великими и обильным потом собирали ваши отцы и деды, храбро обороняли и заботами своими расплодили. Вы же хотите все труды их, как гнилую солому, предать огню. Заключи, князь, мир со Святополком, чтобы не радовались нехристи вашей вражде, и блюдите Русь вместе, как прежде.

– Святополк прикрывается боярами и киевской чернью, – презрительно бросил Олег, хмыкавший во время всей речи митрополита.

– Вижу, владыко, в твои уста вложили непростые слова, – в мрачном раздражении молвил Владимир. – Не мать ли Святополка, старуха Гертруда, научила тебя, что говорить?

– Княгиня тяжело больна, – ушел от прямого ответа митрополит.

– Значит, кто-то из ближних Святополковых бояр надоумил тебя повторить здесь те речи, что звучали между нами в Любече!

– Если правда в тех словах, то отчего не повторять их?

– Оттого что подло это, – озлился Мономах, – учинив зло и ввергнув меж братьев нож, после оправдываться теми же словами, с которыми мы клялись на кресте. Святополк их ни во что поставил, когда поднял руку на