Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Ростовщики дают князю половину своей прибыли от роста, а возмещают этот убыток с тех же градских, которым дают серебро. За долг каждый год требуют платить уже половину от взятого. Резы за два года равны самому долгу, но долг от этого не считается выплаченным. При нынешней скудости во всем у людей мало кто может сам выпутаться из этой петли на шее. Неспособные платить продают себя в закупы, только б не попасть в долговую яму. И из закупов можно сделаться холопом – но у своих, русских. Из ямы же нынче один ход – в руки жидов-торговцев, на невольничьи торги в иных землях. Тяжело живется киевскому люду под рукой Святополка. Давеча злоба и ненависть вырвались на улицы, едва весь Киев не запалили – чернь поджигала дома у Жидовских ворот.

– Святополк не ведает, что сидит на бочке с серой и земляным маслом, – поражался Мономах. – Искры довольно будет…

– Брат мой, Путша, перенял у хазар это ремесло, – горько сказал старик. – Если полыхнет, его сметет в числе первых… Хазар в Киеве ненавидят. А с ними и князя. От греческих купцов недавно стало известно о печерском монахе Евстратии, уведенном в плен половцами. Его и полсотни пленников-христиан купил в Корсуне жид-работорговец. У греков запрещено продавать в рабство христиан. Тот жид морил пленников голодом, чтобы отреклись от своей веры. Может, кто из них и отрекся бы, если б не Евстратий. Этот чернец был с юности постник и голод переносил легко, а слабевших и унывавших укреплял наставлениями. Одного за другим жид уморил всех до смерти, а на Евстратия разъярился, что тот своими проповедями оставил его без прибыли. На жидовскую пасху принес монаха в жертву: пригвоздил его к кресту у себя на дворе и злословил на него вместе с другими жидами. Евстратий в ответ проповедовал им Христа и предрекал разорение и гибель. На другой день, когда все христиане празднуют воскресение Господа, тот жид впал в неистовство и убил чернеца, еще живого, копьем… Я встречал этого Евстратия в Печерском монастыре…

Янь Вышатич прервал рассказ, словно позабыв о нем, и погрузился в неведомые мысли.

– Как же стало известно, что жид замучил христианина? – задумался Давыд.

– Некоторые в городе видели душу монаха, возносившуюся в небо на колеснице. Но тела его, брошенного в море, не нашли. Рассказывают, будто иные из жидов, тоже видевших вознесение Евстратия, тогда же отвергли свою веру и крестились.

– А что сделали с тем жидом? – требовательно спросил Олег.

– Повесили на дереве. Не только он, многие его единоверцы при том пострадали – лишились всего имущества и были изгнаны.

Ход мыслей Олега был не прям, но предсказуем:

– В силах ли киевская чернь, поднявшись на жидов, изгнать ненавистного ей Святополка?

Старый боярин ответил не ему, а Мономаху:

– Если бы ты, князь, не отказался от вражды со Святополком, я бы не рассказывал здесь всего этого. Не думаю я, что ты будешь ждать, когда чернь в Киеве восстанет. Но лучше для тебя и разумнее потребовать от Святополка, чтобы утеснил хазар и отнял у них право продавать людей. Дал бы градским вздохнуть вольнее.

– Я понял тебя, Янь Вышатич, – молвил князь. – Имеешь ли что еще сказать?

– Многие мужи из знатных киевских родов недовольны враждой Святополка с Феодосьевой обителью…

– Тут уж я ничего сделать не смогу, – с внезапной усмешкой перебил старика Мономах. – Насильно мил никто не станет. Святополку не по разуму понять, что чернецы – соль земли. Напрасно и трудиться, убеждая его.

– Пусть хотя бы вернет из туровского заточения игумена Иоанна. И то доброе дело будет, князь. Четвертый год обитель живет без настоятеля, экономом управляется. Для иноков это неполезно и для мирян неутешительно.

– Что же эти многие знатные мужи, – молвил Владимир Всеволодич, – за столько лет не упросили своего князя помиловать печерского игумена? Видно, при Святополке голос старого киевского боярства не стал громче, чем при князе Всеволоде. А может, и тише прежнего сделался, Янь Вышатич?

– Не мне судить о том, князь. В дружинных советах у Святополка Изяславича я не имею участия.

– Уклончив ты ныне, боярин. Не таков был, когда просил меня уступить Киев Святополку.

Старик пристально всмотрелся в глаза Мономаха.

– Ведь ты, князь, сам знаешь, что в тебе говорит старая обида, давно быльем поросшая. Для чего вспоминаешь ее, будто обратно зовешь?

– Не зову, Янь Вышатич, – хотел было возразить Владимир, но, усмехнувшись, отвел взгляд. – От тебя ничего не укроется… А что, боярин, жалеет нынче киевское боярство, что выбрали тогда не меня, а Святополка?

– Иные жалеют.

– А ты? – Мономах впился в старика взором.

– Не жалею, – недолго подумав, ответил тот. – Поверни все иначе, половцы, могло б статься, не пришли к Киеву, и Нестор бы не попал в плен, и не перекупили бы его дружинники Олега. Я б не поехал за ним с Добрыней в Суздаль… и не узнал бы того, что узнал.

– Что ж ты узнал, старик? – покосился на него Олег.

Промолчав, боярин сказал затем:

– Господь ведет нас тем путем, на котором собрано все нужное для каждого. Грезить об иных путях – значит не верить Ему.

– Твоими бы устами, Янь Вышатич… – задумался Мономах.

– Князь, – прервал его размышления Станила Тукович, – кто поедет к Святополку обговаривать мир?

– От себя никого не пошлю, – заявил отказ Олег.

– Не надо, – согласился Владимир. – И от тебя, Давыд, не надо, послов. Есть достойный муж, подходящий как нельзя более. Его одного достаточно будет для Святополка. – Удивив всех, князь назвал имя: – Боярину Воротиславу Микуличу не впервые исполнять такую службу.

Янь Вышатич утаил улыбку в белой бороде. Олег буйно расхохотался, опрокинув на ковер чашу с вином. Бояре Мономаха, кто помнил давнюю историю изгнания из Киева отца Святополка, князя Изяслава, изумлялись выбору, одобряя тонкий ход.

– Кисло будет Святополку видеть перед собой послом боярина, которого он из мести ограбил и с позором выгнал из Киева, – сказал Давыд.

– Мы не обещали чести Святополку,