Город ночных птиц - Чухе Ким

Мысль о том, что кто-то мог быть к нему враждебно настроен, когда он ничего дурного не сделал, была для него оскорбительна. Сереже повезло всю жизнь провести в окружении людей, которые с ним ладили, относились к нему справедливо и – очень часто – были к нему щедры. У меня все складывалось с точностью до наоборот: до того, как у нас возник общий круг друзей, никто не проявлял ко мне излишней теплоты. Порой на меня не распространялись правила даже элементарной вежливости. Частично это объяснялось тем, что Сережа был парнем, а мужчины и женщины практически всегда более обходительны с мальчиками, чем с девочками. Однако этим все не ограничивалось. За примером далеко ходить нет нужды: достаточно было вспомнить Нину, к которой все относились с симпатией, как и к Сереже. Как-то я спросила у Нины, почему она больше нравилась людям, чем я, и она со всей серьезностью ответила: «А для меня очень даже важно, нравлюсь я им или нет». Так я уяснила себе причины того, почему мне не удавалось завоевывать расположение людей.

Сережа пододвинулся ко мне ближе. Когда я не отвернулась, он поцеловал меня. Его язык пробежал по моим губам, пока те не раскрылись. Мы целовались с языком, когда занимались сексом – точнее, когда он хотел им заняться. У меня было смутное ощущение, что все должно быть иначе, когда люди молоды и любят друг друга. Однако Сережу это, похоже, нисколько не тревожило. Его рука скользнула мне под майку и прошлась по мне в той самой последовательности, которую он всегда соблюдал. Я же лежала под ним, обессиленная и обнаженная лишь ниже пояса.

Я ожидала, что Иван Станиславович на следующее утро переговорит со мной по поводу отказа Кати. Однако директор прошел мимо, словно абсолютно забыв обо мне. Иван Станиславович был прямой противоположностью нашего ректора в Вагановке. В свое время он был легендарным премьером, учился лично у Галины Улановой и отличался ростом и осанкой образцово-показательного благородного танцовщика. Густая седая шевелюра, глаза под пышными бровями – он будто безостановочно, с безразличием рентгеновского аппарата оценивал ваш танец, даже ваш характер. Иван Станиславович не пускал в ход все те увертки, с помощью которых Афанасий Семенович хотел подстелить соломку, если ему приходилось принимать тяжелые решения. Только теперь в этом многословии я разглядела проявление родительских чувств. Директор Мариинки же не считал своей миссией служение детям или неуверенным в себе танцовщикам. Он служил балету – и как искусству, и как институции. Поскольку он сам не заговорил о Кате, я бы рискнула показаться навязчивой, если бы обратилась к нему за советом.

Тогда я начала сама разучивать партию Второй тени, сверяясь с видеоматериалами. Пару раз Иван Станиславович задерживался в дверях, пока я танцевала под компакт-диск, с минуту наблюдал за мной морозным взглядом и молча уходил прочь. Он вышагивал по холодным каменным коридорам поступью смотрителя крепости. Поначалу я нервничала, но, по мере того как ближе знакомилась с Иваном Станиславовичем, перестала волноваться. Вера Игоревна, может, и была суховата и иногда жестока, но в ней было что-то такое, отчего хотелось танцевать лучше. Думаю, на самом деле Вера Игоревна верила в учеников, хотя всеми силами старалась это скрывать. Иван Станиславович же в танцовщиков не «верил». Либо артист обладал тем, что требовалось Ивану Станиславовичу, либо на его место искали другого. Поскольку наши отношения оставались деловыми, я не тревожилась по поводу того, что разочарую его. Я ничего не была ему должна. Я никому ничего не была должна. И в этом я обнаружила некоторое облегчение, чувствуя себя воздушным змеем, который, лишившись бечевки, свободно реет в небе, прежде чем столкнется с безысходностью своего положения.

Раньше удовольствие от танца я получала в основном, принося радость и отдавая дань уважения моим учителям, в особенности Вере Игоревне. Однако теперь в поисках самореализации мне приходилось устремляться глубже, внутрь себя, к таинственному месту, где музыка и движение соприкасаются и сливаются воедино, подобно подводному озеру на дне океана. Это было умиротворяюще, и красиво, и страшно одновременно. В особенности это касалось «Баядерки» с ее божественной партитурой. Каждый раз во время репетиций я погружалась в тайное пространство, пока границы, сковывавшие меня, не распадались. Я хотела раствориться в музыке и танце. Танцевать хорошо во многом было не столь уж важно.

В день премьеры я готовилась вместе с Ниной в гримерке кордебалета. Как и в десять лет, мы помогали друг другу закалывать шпильки. Затем мы поспешили на арьерсцену и спрятались среди декораций, чтобы посмотреть первый и второй акты. Дарья Любова, светловолосая прима с повадками кошки, известная выверенностью движений, танцевала Никию, прекрасную танцовщицу при храме, которую предает поклявшийся любить ее вечно Солор. Дарья была единственной артисткой в труппе, которая, судя по слухам, обладала правом отвергать партнеров. Ивану Станиславовичу не в радость была такая узурпация собственной власти, однако Дарья поступала так, как считала нужным, и это качество высоко ценилось в нашем мире. И хотя она, как и всегда, была великолепна, я не могла отвести взгляд от Гамзатти, дочери раджи, добивающейся брака с Солором, в исполнении Кати. Наша недавняя встреча убедила меня, что Катя идеально подходила на роль Гамзатти: состязательность была у нее в крови. Чтобы следить за разыгрывавшейся на сцене дуэлью главных див труппы, артистам кордебалета не хватало только попкорна.

– Иван Станиславович знает, что делает, он сталкивает их лбами, – прошептала Нина, добавляя еще канифоли на пятачки пуантов. – Они равны по силам.

– Не хочется это признавать, но Катя в этом поединке выиграла, – заметила я, поправляя рукава костюма из белого шифона.

Опустился занавес после второго акта, и работники сцены закрутились вокруг нас с многоуровневыми задниками. Артисты сдирали с себя костюмы и ковыляли обратно в гримерки. В воздухе стоял плотный запах пота вперемешку с адреналином. Я провела рукой по полу, чтобы ощутить, как он схватывается. Вскоре подняли занавес на третий акт: залитое лунным светом царство теней.

На следующее утро в «Коммерсанте» вышла рецензия следующего содержания:

Дарья Любова – вне всяких сомнений, лучшая в техническом отношении балерина в нынешнем составе Мариинского театра. Она – идеальная академическая исполнительница партии Авроры или Бриллиантов Баланчина. В роли Никии, требующей большей эмоциональной сублимации, чем перфекционизма, Любова менее убедительна. Ее соперница, всегда обворожительная Екатерина Резникова, божественна в партии Гамзатти, она напоминает другую огненноволосую легенду: прима-балерину ассолюта Майю Плисецкую.

Примечательны два дебюта новых артисток кордебалета. Практически сразу же после выхода на сцену Второй тени публика