Город ночных птиц - Чухе Ким

– Маму повидала?

Я качаю головой. Нина слега вздыхает.

– Если хочешь – могу с тобой сходить. Можно сразу после бани. Домой мне нужно только ближе к вечеру.

– Ты очень добра, но я еще не готова, – говорю я, помешивая ложкой красный напиток. Глаза начинает щипать, и я отодвигаю стакан. Лицо Нины становится грустным.

– Прости. Нам не стоит говорить об этом прямо сейчас. Я просто хотела сказать, что я здесь, с тобой, если что, – говорит она, гладя меня по спине. – Когда внутри тебя завязывается гигантский клубок, надо отыскать самый простой узел, распутать его и переходить к следующему. И далее в том же духе. Пока что главное – поставить тебя на ноги. – Она поднимается, показывая, что нам снова пора в парилку, а затем – в купель.

После бани Нина спрашивает, не хочу ли я поужинать с ними.

– Даже не подумаю. Прости, и так отняла у тебя слишком много времени. У тебя выходной, и ты должна была провести его с родными, – отвечаю я.

– Так ты же мне тоже родная. – Она обнимает меня. – Меньше пей и больше ешь, Наташа. И приходи завтра на физиотерапию. Дмитрий устроил для тебя частные занятия со Светланой. Если не придешь – это будет жутким неуважением.

На следующий день я появляюсь в театре без пятнадцати одиннадцать. Света уже дожидается меня у лифта. Она теперь носит очки и кажется меньше ростом, чем я помню, но волосы, собранные в низкий пучок, все такие же черные, как и двадцать лет назад. Она подбегает ко мне, чмокает в обе щеки и говорит:

– Не волнуйся. Я о тебе хорошо позабочусь.

– Света… – Я прерываюсь. Слова застревают в горле. – Все пошло не так. Совсем не так.

Она заглядывает мне в глаза, кладя ладони мне на лицо.

– Знаю. Но это пройдет, такая боль не длится вечно.

Будучи русской, Света привычна к боли. Она полагает, что мой уход со сцены был ошибкой, а французские физиотерапевты показали себя просто некомпетентными. Вместе мы начинаем восстанавливать мышечную силу в моих ногах. Мы отрабатываем самые базовые движения, которые я не тренировала даже в свой первый год в Вагановке. Танца как такового нет. Как и музыки.

Света советует не думать о сроках исцеления. Лучше сконцентрироваться на конкретном tendu, конкретном relevé. У Светланы «поощрение» – это серия grand battements, по шестнадцать вперед, в сторону, назад и обратно. А это и утомительно и скучно. Когда я жалуюсь, Света замечает, что великая Марина Семенова давала на уроках эту комбинацию и показывала ее и после восьмидесяти лет.

– Может, если бы ты постоянно практиковала эти упражнения, то не было бы травмы, – сетует Света.

Несмотря на справедливые рекомендации Светы, каждое утро я просыпаюсь с мыслью о том, что, может быть, сегодня я смогу прыгнуть. Каждый вечер я возвращаюсь в гостиницу с распухшими щиколотками и ступнями. Каждую ночь я утешаю себя обезболивающим и водкой, без них я не могу заснуть. А если и засыпаю, то меня окружают и душат черные птицы. Перья лезут в глаза, горло, расползаются по спине. Оперение пробивается сквозь кожу, подобно крокусам, прорывающимся сквозь землю. Руки становятся крыльями, а губы затвердевают в клюв. Я пытаюсь взлететь, но падаю вниз, кружась по спирали, разбрасывая вокруг себя пучки черного пуха, и кажется, что падение продолжается бесконечно – а затем я просыпаюсь в опутавших мои ноги мокрых простынях. Когда я вновь ощущаю жесткую кровать под собой и нежный аромат постельного белья, на потолке проносятся мои мысли: «Подпрыгну ли я наконец сегодня?»

Так проходит месяц, а я не предприняла ни одной попытки сделать pirouette, не говоря о том, чтобы встать на пуанты. Наши занятия становятся все более мрачными вопреки сверхчеловеческим усилиям Светы, которая старается поддерживать неизменный оптимизм. Солнце заходит все раньше и раньше, и в улыбках сидящих на улице людей чувствуется щемящее смирение перед фактом, что скоро мы распрощаемся с еще одним летом. Спектакль назначен на октябрь.

– К тому времени я не станцую Жизель, Света. Может, стоит прямо сейчас сказать об этом Дмитрию, – говорю я как-то, широко раскинув перед собой ноги.

– Ты отлично справляешься, Наташа. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. – Света кладет руки на станок и выгибает изящное тело полумесяцем, пользуясь возможностью и самой растянуться посреди моего отчаянного перерыва.

– А если я не хочу шампанского? – Я ложусь на пол, подкладывая под голову переплетенные руки. – Почему бы не остановиться сейчас? В конце концов, какая разница? Все равно все мы рано или поздно загнемся.

– Помнишь, когда ты была всего лишь дочкой швеи и никто не говорил, что тебе надо танцевать, – наоборот, все лишь отговаривали тебя? – Света садится на корточки, опускаясь вровень со мной. – Никто в тебя не верил, кроме тебя самой. Сейчас все как раз наоборот: все в тебя верят, а ты отвергаешь эту веру.

Я приподнимаюсь на локтях.

– Это не совсем так. Ты верила в меня и тогда, ты мне сказала, что я – прыгунья. Это мое самое раннее детское воспоминание, Света. Благодаря тебе я решилась заняться балетом.

Она улыбается.

– Если честно, Наташа, то это было проходное замечание с моей стороны. И я не знала, что ты так близко приняла его к сердцу. Даже если бы я тебе ничего не сказала, ты бы так или иначе нашла путь в балет. Стала бы одной из великих.

Света протягивает руку и поднимает меня на ноги.

После того, как мы доделываем остальные упражнения, я пишу Нине, что готова повидаться с мамой. Через час Нина встречает меня у выхода из театра. Белая тренировочная пачка бумагой для выпечки свешивается у нее через плечо.

– Уверена, что готова? – спрашивает она, когда мы втискиваемся в такси.

Я киваю.

– Это прозвучит ужасно, но сегодня я впервые по-настоящему скучаю по ней.

Мы едем на юго-восток, в пригород. Миновав пшеничное поле и брошенный монастырь, мы останавливаемся перед небольшой церковью Святого Георгия. Она окружена березками, через просвет между которыми бежит гравиевая дорожка. На каждый наш шаг земля откликается свежими запахами мха и лишайника. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти ее. И вскоре я стою перед простым камнем с надписью, сведшей ее жизнь к нескольким словам: «Анна Ивановна Леонова, 1961–2019». Опустив головы и держась за руки, мы стоим молча. Небо темнеет, а