Город ночных птиц - Чухе Ким

этаже кирпичного дома ближе к тупичку Витебской улицы. Опьяневшие, мы пыхтели и задыхались, поднимаясь по лестнице. Когда мы оказались у двери, Сережа настоял, чтобы я открыла ее своим ключом.

Повсюду растянутый, приглушенный западный свет. На первый взгляд скромная квартирка постепенно демонстрировала свои особенности – хотя с учетом ее миниатюрных размеров на обнаружение тайн потребовалось не так уж много времени. У входа – проходная кухонька с небольшим углублением под столик или полочку для обуви и ванная комната с раковиной размером с книгу, душевой кабиной и сомнительно низко установленным унитазом. Гостиная была сопоставима по площади с огромным матрасом, и пол там был уложен из рук вон плохо. Я чувствовала, что могла свалиться, просто шагая по крутому покату.

– Вот нам и скошенная сцена, – пошутил Сережа. Он выполнил pirouette, и я рассмеялась. Он взял меня за руку и повел по комнатам, открывая шкафчики и ящички. Показал, куда я могла бы убрать массажный валик и коврик, где мы могли бы сидеть и завтракать вдвоем. Я стала подмечать некоторые симпатичные детали вроде встроенного книжного шкафа в спальне – главной гордости всей квартиры с удивительно высоким потолком и двумя большими окнами на запад. Высунувшись из одного из них, поверх крыш домов можно было увидеть казавшуюся миражом ленточку Невы.

– Это что, река? – Я ткнула в линию горизонта.

– Не уверена… Неужели? – Нина вытянула шею.

– Сложно сказать. – Андрюша задрал голову.

– Ну конечно же. У нас вид на реку! – заключил Сережа, поровну разливая остатки алкоголя по нашим стаканам.

– За Наташин юбилей! – объявила Нина.

– За то, что вы все попали в труппу! – добавил Андрюша.

– За дружбу! – вставила я.

– За наш первый дом! – огласил Сережа. И я обнялась с друзьями в безотчетном неудержимом порыве радости. Я готова была разрыдаться от того, что многие люди воспринимают как данность, а для меня было в новинку.

Шла первая неделя сезона. Мы с Сережей только пришли в репетиционный зал и начали разогреваться, когда к нам украдкой приблизился Андрюша.

– Поздравляю, Наташа, – прошептал он. – Видела список на «Баядерку»?

Мы не видели. Андрюша тихо предупредил нас:

– Я бы постарался не распространяться об этом. – Мы уже понеслись к доске объявлений.

Мне досталась партия Второй тени, небольшая, но известная вариация, обычно исполняемая солистками. Сережа оставался в кордебалете, но я обрадовалась тому, что Нине дали партию Третьей тени. Каскады артистов вокруг списка старательно разыгрывали выверенное безразличие на лицах. Это была единственная возможность выжить в условиях бесконечной конкуренции и сохранить хоть какое-то благородство – и, что еще более важно, не навлечь на себя гнев со стороны любого, кто считал себя более достойным роли. Я уже была привычна к такому настрою по Вагановке и знала, как себя вести. Надо оставаться бесстрастной, непроницаемой, целиком посвящать себя работе. Не следует радоваться комплиментам или чувствовать себя сломленной обидами. Вот только я не брала в расчет, что у членов труппы самомнения было поболее, чем у зашуганных педагогами учеников. Все артисты считались лучшими учениками в академиях, у многих из них имелись медали, а то и парочка. Разница в оплате от роли, а уж тем более звания была весомой. И, разумеется, те, кто занимал верхние позиции, не хотели помогать юным артистам работать над партиями.

Однако вскоре Иван Станиславович отвел меня в сторону и, склонив свою величественную серебристую голову, сказал, чтобы я попросила Катю Резникову помочь мне с вариацией. Директор говорил так, будто бы мысль только сейчас пришла ему в голову, но все понимали, что его слова не следовало воспринимать легкомысленно.

– Говорят, Катя великодушная, – заявил Андрюша во время обеда. – Она – любимица Ивана Станиславовича, и ей всего двадцать пять лет. Ей нечего бояться.

Я дождалась, когда Катя закончит репетировать партию Гамзатти, и только тогда подошла. Музыка манила меня в зал, но я понимала, что не стоит отвлекать Катю ради удовлетворения любопытства. И, лишь когда концертмейстер отправился в уборную, я позволила себе скользнуть внутрь и столкнуться лицом к лицу с Катей в ее владениях. Она ходила на общий класс с солистами, а я – с кордебалетом, так что бо́льшую часть времени мне было несложно игнорировать яркость и притягательность ее светила. Вертевшиеся вокруг него остальные примы и премьеры казались блеклыми и немощными. Даже теперь, когда она, балансируя на ноге, пила воду из бутылки, в одном ее присутствии было больше жизни, чем у большинства артистов во время выступлений. Она была частью пантеона богов, которые не могли не сиять и являли свою божественную природу, даже спрятавшись среди простых смертных.

– Катя, прости, что отвлекаю тебя, – сказала я, подходя к ней с улыбкой. Но, как только я произнесла «Катя», на ее лице застыла непроницаемая маска, а глаза каким-то образом приобрели еще более насыщенный изумрудный оттенок. Она ожидала, что к ней будут обращаться на «вы» и «Екатерина». Она была не настолько уж старше меня, но не мне, артистке кордебалета, надлежало определять степень формальности в нашем общении.

– Наташа, верно? – Катя медленно закрутила пробку бутылки.

Я кивнула.

– Я давно наблюдаю за тем, как ты танцуешь. Видела твой дебют в «Лебедином озере». Не знаю, помнишь ли ты, но мы встречались на новогоднем вечере у твоих родителей. Я была с Сережей Костюком.

– А, да. Я помню Сережу, – сказала Катя, устремляя блестящие глаза прямо на меня. – Видела, что он только что стал артистом кордебалета.

– Да, мы оба там, – признала я, ободренная тем, что она вспомнила. – Иван Станиславович сказал, чтобы я обратилась к тебе по поводу вариации Второй тени. Я была бы очень благодарна, если бы ты уделила мне несколько часов.

– Ой нет. Не могу, – заявила Катя. – Переговорю с Иваном Станиславовичем, все объясню. – Она даже не попыталась принести неискренние извинения. Видимо, считала оправдания, сожаления и любезности ниже собственного достоинства. Катя снова раскрутила пробку и медленно отпила из бутылки. Как раз вернулся и занял место у инструмента концертмейстер. Выбора у меня не было, и я покинула репетиционный зал с пылающим лицом и дрожащим сердцем.

Той же ночью Сережа, лежа в постели, предположил:

– Наташ, может, у нее просто нет времени и сил. – Бесформенная майка обволакивала его. В глазах Сережи чувствовалась тень усталости, это был уже не тот ясный взгляд колотого льда из прошлого, который я помнила.

– Дело не только в этом. И, конечно же, тебе не понять. Тебя-то все любят. – Я резко сбросила руку, которую он положил мне на плечо. Сережа взглянул на меня, открыв рот.