Семнадцатилетний генерал - Александр Николаевич Карпов

лучшей перспективой. По пути он решил вести разведку и запоминать все о враге, что покажется ему стоящим, для последующей передачи бойцам и командирам, которых он встретит. Вот только и о точном расстоянии до линии фронта ему ничего не было известно. Радио в деревне отсутствовало. Информация о результатах боевых действиях к селянам не поступала.

– Стой! – вывел его из оцепенения чей-то громкий голос, прозвучавший сзади.

Кричали издалека. Вероятно, его увидели с поста. Но было уже поздно. Луна показала часовому лишь удаляющуюся фигуру парня. Несмотря на это, Алексей решил ускорить шаг, что завело тех, кто охранял перекресток. Прозвучал выстрел, потом второй. Юноша перешел на бег и вскоре спустился в низину, где изменил направление, но не стал останавливаться. Стреляли по нему, и в этом он не сомневался. О преследовании тоже не думал. Решил, что никто в такой холод за ним не пойдет, даже по его следам, которые оставались на снегу.

Но Алексей недооценил тех, кто был в сторожке у шлагбаума. Свет фонарика в лесу он позади себя заметил почти случайно. За ним шли по отпечаткам его ног. Он ускорил движение и двинулся в самую чащу туда, где свет луны освещал бурелом, с трудом проходимый. Парень несколько раз споткнулся, упал, поднялся и снова пошел вперед. Ноги его начинали тонуть в снегу. Навалы из стволов старых деревьев заметно снизили его скорость и мешали свободе движения. Алексей уже начал жалеть о том, что изменил тактику. Ему надо было держаться более открытых участков леса, чтобы не терять скорости и оторваться от преследователей.

– Стой! – опять взревел кто-то позади.

Прозвучал винтовочный выстрел. Пуля сбила ветку рядом с головой парня, и он снова попытался увеличить скорость бега. Но лес мешал ему избавиться от идущих следом. Снова прогремел выстрел. Пуля прошла где-то рядом. Алексею показалось, что он даже слышал ее свист. Опять выстрел. На голову ему что-то упало. Вероятно, опять задело ветку на дереве. Паника начала окутывать парня. Дыхание сбилось, сердце, казалось, стало вырываться из груди. Позади опять выстрелили в него, потом еще и еще. Пули пролетали где-то рядом, но не задевали парня.

Наконец он перепрыгнул через ствол лежащего на земле дерева и почти свалился в овраг, уходивший дальше в лес. С одной стороны овраг показался Алексею ничем не заваленным, и он сразу принял решение бежать именно в том направлении. Луна не освещала выбранного юношей пути. Это было ему на руку. Через несколько минут он почувствовал, что позади уже никто не кричит. В него никто не стреляет. Значит, решил он, оторваться от преследования все же удалось. Удалось спастись и от пули. Только лес кругом да темнота такая, что почти ничего невозможно разглядеть. А еще мороз, который крепчал час от часу и не жалел ничего живого вокруг. Перспектива замерзнуть парня не прельщала. Дороги видно впереди не было. Кругом только густой лес и сугробы.

Поняв, в какой ситуации он оказался, Алексей едва не начал паниковать. В нем сейчас побеждала та его сущность, которая очень часто призывала его к спасению. Ему всегда удавалось перебороть ее и заставить себя совершать что-нибудь важное для людей. То он кинулся к развалинам дома, пораженного немецким снарядом, то согласился вести обоз с ранеными, то бросился спасать девочку из-под губительного обстрела. Теперь наступала пора подумать о себе. Холод пронзал тело парня. Одежда под курткой пропиталась потом из-за долгого интенсивного бега и начинала леденеть и от того деревенеть. Он замерзал.

Решение пришло только одно. Алексей двинулся по собственным следам в обратном направлении, решив снова выйти к перекрестку, но только немного в стороне от него, чтобы не быть вновь замеченным. Обратный путь был труден. Луна на небе часто скрывалась за облаками, из-за чего он терял из виду свои отпечатки на снегу. Но продолжал идти, кутаясь в хлипкую ватную куртку и прижимая от холода руки как можно ближе к телу.

Пост около перекрестка был уже позади, Алексей миновал его на некотором удалении. Но это не спасло его от поиска конечной цели пути, с которой он так и не определился. Ее просто не было. Как он ни ломал сейчас голову, мысли о вероятном месте пребывания партизан не появились. Всю путалось в его голове. Идти было некуда. Мороз пронзал его тело насквозь вплоть до того, что уже начинали стучать зубы, а пальцы на руках и ногах немели от пронзительного холода.

На этом фоне оставалось только идти назад. Но это означало его примирение и с теткой, и с порядками, установленными новой оккупационной властью, и с ее приспешниками-полицаями. Значит, нужно было теперь склонить голову и перед Хряком, и перед его отцом. Но выбора у парня не оставалось, кроме гибели в лесу от мороза. Вот только ему такой вариант казался слишком дешевым. Уж если и расставаться с жизнью, то как можно дороже, забрав с собой на тот свет побольше врагов. Его так воспитывали и в школе, и в комсомоле.

Примерно через два часа пребывания на суровом холоде Алексей постучался в двери дома двоюродной тетки. Она вскрикнула от ужаса, когда открыла ему. Одежда на нем обледенела и была покрыта толстым слоем инея. На носу, веках, губах и щеках имелись признаки обморожения. Его самого сильно трясло, обутые в валенки ноги подкашивались от смертельной усталости и почти полной потери сил.

Сколько дней он пролежал потом на печи, Алексей не помнил. Еле живого тетка со своей свекровью затащили его в дом, раздели и разули. Растерли его самогоном и положили на растопленную печь, чтобы отлеживался в тепле. Первую ночь он сильно кашлял и впадал в бред. Что-то бормотал и кричал, иногда плакал и проклинал Хряка, громко называя кличку того.

Так прошло некоторое время. Его тетка не стала скрывать от главного полицая в деревне, что племянник сильно заболел. Но не стала называть истинной причины. Тот в ответ не поленился и пришел к ней в дом с личной проверкой. Алексей тогда спал и ничего не слышал, но ответ того был таков:

– Пусть выздоравливает, коли так. Но потом все равно отработать свой долг придется. Я ему пропущенные дни припомню. Никуда он от меня не денется.

Слово свое Хряк сдержал. Алексея он теперь дергал на работу всякий раз, когда для этого была хоть какая-то необходимость. К расчистке дорог от снега добавились повинности по копанию могил как для расстрелянных мирных жителей, так и для немецких солдат, умерших от ран