Семнадцатилетний генерал - Александр Николаевич Карпов

– Раньше надо было, – промолвил в его адрес кто-то из полицаев.

– Учту на будущее! – ответил ему тот.

Алексей сплюнул от досады себе под ноги. Его дерзкий план побега рушился с усилением бдительности команды сопровождения. Никто теперь не пытался ругаться, никто не оказывал сопротивления. Все шли почти в тишине, покорно и безропотно. Смерть девушки от пули Хряка дисциплинировала колонну невольников. Оставалось надеяться лишь на какое-то стечение обстоятельств, когда наконец сама судьба предоставит ему возможность скрытно и быстро уйти из-под контроля полицаев. Алексей усилил внимание, стал тщательнее наблюдать за всеми и каждым, кто был поблизости. Но как назло именно сейчас Хряк лично все больше и больше находился возле него, да так, что порою казалось, будто он и вовсе не сводит глаз с Алексея.

– Не дерзи мне, щенок! – проворчал тот, когда оказался совсем рядом с ним. – Надумаешь сбежать, сам понимаешь, что рука у меня не дрогнет.

Юноша промолчал в ответ. Но слова полицая не испугали его. Лишь завели еще сильнее. Он словно принял вызов от него и сделал ставку на побег. Ответить Хряку он решил личной дерзостью и отвагой.

– Кто кого! – тихо проворчал Алексей, когда полицай немного отстал от него. – Все равно убегу!

На ближайшем привале, когда вся колонна встала на отдых посреди широкого луга, один край которого заканчивался берегом реки, а второй дальним лесом, он решил прикинуть силы полицаев, чтобы избежать столкновения с ними во время своего будущего побега. Окинув взором место, где их остановили, Алексей сделал вывод, что выбрано оно было не напрасно. Убежать там, где все просматривалось вокруг, было никак нельзя. Оставалось ждать. Еще одной его мыслью было найти хотя бы одного сообщника. Среди скопления согнанных на луг парней и девушек, которых он насчитал не менее ста двадцати человек при сопровождении двух десятков полицаев, он выбрал одного подходящего на вид юношу. Тот был его ровесником. Примерно такого же роста и телосложения. Вот только глаза его не горели от решительности или хитрости. Казалось, что молодой человек смирился со своей участью невольника и спокойно ждал отправки в Германию.

Алексей перебрался к нему поближе, представился, назвав свое имя, и протянул руку для знакомства.

– Петр, – тихо ответил ему юноша, одарив в ответ почти равнодушным ко всему происходящему вокруг взглядом.

– Сколько лет? Откуда сам? – не собирался сдаваться в поиске партнера Алексей, одновременно бороздя взглядом места нахождения всех полицаев и в особенности Хряка.

– Семнадцать. Здешний. Из Куркова, – снова тихо ответил собеседник.

– Сам вызвался в Германию податься? Или заставили? – решив не размениваться на пустые и дежурные вопросы, а ковырнуть того в самое сердце, Алексей спросил его прямо в лоб.

– Да ты что? – изумился в ответ Петр. – Чтоб я сам!

Он неожиданно встрепенулся и, повертев по сторонам головой, будто убеждаясь в отсутствии возле себя опасности и чужих ушей, со вспыхнувшими глазами заговорил:

– Да если б я на год старше был, я б еще осенью, до прихода немцев, в военкомат пришел да на фронт подался. А так попросился, чтоб раньше взяли. Только мне отказали. И если бы не больная мать, которую мне не на кого оставить, я б еще раньше в лес к партизанам ушел!

У Алексея потеплело на сердце. С выбором сообщника он не ошибся. Тихий на вид и неприметный парень оказался самым подходящим для задуманного им дела партнером. С таким, как он, бежать вместе казалось самым лучшим вариантом.

– А где они, партизаны? Где искать их, в каком лесу? – впился в него взглядом юноша, решив начать подговаривать Петра на совместные действия.

Но тот не ответил ему, а лишь уставился внимательным взглядом, пытаясь угадать его замыслы. Алексей понял, что не открылся своему новому знакомому и тот в ответ проявил разумную осторожность, также не раскрылся сразу и полностью.

Пришлось коротко поведать ему свою историю взаимоотношений с Хряком, результатом чего стало его пребывание в колонне юношей и девушек, чьи имена были внесены в списки угоняемых на принудительные работы в Германию. Едва он это рассказал Петру, как их внимание привлекла еще одна большая по численности группа точно таких же невольников, появившаяся в сопровождении полицаев на дороге из-за дальнего леса.

– Ну, вот сейчас с ними нас перемешают и вместе на железнодорожную станцию поведут, – заключил новый знакомый Алексея, глядя на приближающихся к ним людей. – А там телячьи вагоны и в путь на запад.

Осведомленность Петра порадовала юношу. Занятый мыслями о побеге в лес, он нисколько не задумывался о том, как полицаи собираются переправить на принудительные работы в Германию огромную массу молодых людей и девушек. Петр знал или догадывался о применении поездов. На этом основании он показался ему неглупым парнем, вполне смелым и решительным. Не каждый самостоятельно пойдет в военкомат проситься на фронт. Не каждого будут одолевать мысли об участии в партизанском движении. В нем Алексей увидел подобного себе и был этому чрезвычайно рад. Вдвоем и бежать от полицаев было бы веселее, и бдительность выше, и вообще в случае чего можно оказать друг другу помощь.

После объединения в одну большую группу прибывших юношей и девушек с теми, кто ждал их на лугу, полицаи подняли всех разом и повели вместе в одном направлении.

– Ну, точно, – заключил Петр, оценивая происходящее, – на станцию ведут. Значит, в вагонах на запад поедем.

Алексей обвел глазами огромную массу людей, которую смог охватить взором, поворачивая голову во все стороны. Дорога впереди и позади него была забита теми, кому предстояло ехать в Германию на работу. Колонна, как показалось ему, состояла из нескольких сотен молодых людей. Мало кому в ней было больше восемнадцати лет. Основная масса была пятнадцати- и шестнадцатилетних. Многие плакали, причитали и часто смотрели куда-то вдаль, в стороны, на кромку ближайшего леса. А там то и дело мелькали фигуры их родных, не желавших мириться с потерей своих детей, судьбы которых казались неопределенными, чаще печальными и незавидными.

В каждой деревне, куда заходили невольники, колонна пополнялась новыми партиями угоняемых на принудительные работы в Германию людей. От нескольких человек до десятков, а то и сотен. Вокруг сновали родственники, слышались плачь, ругань, причитания и напутствия. Алексею казалось, что над всеми звучал растянутый, низкий и тихий звук, напоминавший звон церковного колокола, растянувшийся во времени почти до бесконечности. Он никак не мог вспомнить, как он называется, но время от времени поднимал голову к