Семнадцатилетний генерал - Александр Николаевич Карпов

– А надумаешь сбежать, так я детей твоей тетки сиротами сделаю! – снова проорал он. – Ты меня знаешь. Я слово свое держу. Я обиду личную к ней прекрасно помню.

Про давний, еще довоенный конфликт Хряка со своей родственницей на ферме Алексей хорошо знал. Но сейчас его сильно смущал приказ того о сборах в дорогу. Несколько дней назад полицаи и старосты такой распространили по окрестным деревням с перечнем фамилий, как правило, молодых людей и девушек, кому выпало быть отобранным ехать на принудительные работы в Германию. В сельских семьях эту новость восприняли горестно. Прощаться со своими детьми никто не хотел. Чтобы хоть как-то смягчить политику принуждения, представители новой оккупационной власти долго ходили по деревням и преподносили эту новость как великое благо для тех, на кого пал выбор. Мотивировали высокими заработками, хорошей работой, большими перспективами, которые толком объяснить не могли.

Имя Алексея в этих списках отсутствовало. Видимо, потому, что он не был местным жителем, а потому в сельсовете не числился. Не нашел его фамилию в них и Гаврила, предупредивший своего товарища о создании таких бумаг и их распространении среди жителей района.

Тут же поползли слухи, что кто-то смог договориться с полицаями, дать им взятку, чтобы его ребенка не забрали и не увезли в Германию и вообще вычеркнули из списков. Кого-то выкупили родители у коменданта или начальника ближайшей тюрьмы, где содержали уже отобранных подростков для угона на работы. Еще говорили, что Хряк негодовал по этому поводу, устраивал разносы рядовым полицаям, кого-то из них даже бил и старался сделать все, чтобы наказать самых строптивых и неугодных ему. Месть и наслаждение мщением этот человек ставил выше всего. Он жил ненавистью к людям, а потому старался уколоть всех и каждого как можно больнее. Принудительное перемещение в Германию близких родственников, основанное на разлучении детей с родителями, он ценил как самое подходящее зло для предупреждения о наказании тех, до кого еще не дошла очередь его расправы над ними. Хряк упивался горем простых людей.

Алексей собрался быстро, вещей у него было немного. На стол он выставил почти все консервные банки, что получил от Гаврилы и скопил в тайнике на тот день, когда соберется уходить в лес на поиски партизанского отряда. Теперь они ему становились ненужными. Он отдавал их своей тетке и ее детям. Свой портфель с тетрадками он протянул ее сыну Савелию. А себе в карман незаметно вложил завернутые в тряпицу документы умерших от ран еще осенью в санитарном обозе красноармейцев, которые хранил и никому не показывал. Зачем они ему, он не знал, но и оставить их он никому не мог. На этом сборы его закончились, и он вышел из дома, чтобы следовать туда, куда его поведет Хряк.

Следуя от деревни к деревне, полицаи выгоняли из домов на улицы тех, кто был в списках на отправку в Германию. Подростки и молодые люди обоих полов присоединялись к общей колонне, которая становилась все больше по мере ее следования. Большинство безропотно становилось ей в хвост и шло вместе со всеми. Но были и те, кто отказывался уходить и даже сопротивлялся. То и дело раздавался громогласный крик Хряка на не подчинившихся ему людей. Доходило до рукоприкладства с его стороны. А те, кто пытался оказывать ему сопротивление, тут же видели направленный в их сторону ствол карабина. До стрельбы тоже дело доходило, но только в воздух, в качестве последнего предупреждения. С полицаями никто не хотел связываться. Люди таили лютую злобу, плакали и с покорностью прощались со своими детьми.

Алексей смотрел на происходившее вокруг него молча. По нему никто не лил слез, не говорил ему вслед добрые слова и напутствия. Тетка проводила его лишь до порога дома, а потом, обрадовавшись нескольким консервам, что выложил он перед ней на стол, скрылась в дверях. Простилась она с ним скорее дежурно, чем с горечью. Видимо, устав от постоянных упреков в его адрес, связанных с конфликтами с Хряком.

Уже в пути Алексей заметил, что путь следования их колонны проходит через те самые районы и те населенные пункты, что обозначил ему в разговоре Гаврила как места действия партизан. Это заставило начать парня усиленно соображать. Глазами он то и дело бороздил обочины дорог в поисках места для побега из-под контроля и сопровождения полицаев. Нужно было лишь дождаться удобного момента, когда бдительность последних притупится, возьмет верх усталость, а численность угоняемых на работы людей будет достаточно высокой, чтобы ее не так хорошо контролировать.

И все это можно было уже осуществить, если бы не сами люди со своим горем. Те, кто не мог смириться с фактом того, что у него едва ли не силой хватают и угоняют в Германию отпрыска, следовали по пути колонны, отставая от нее совсем на немного. Женщины кричали что-то своим детям, проклинали немецких прислужников, плакали, но все равно шагали следом. Полицаи выстрелами в воздух периодически отгоняли их. Кого-то уже побил лично Хряк. После чего часть сопровождающих переместилась на параллельный путь и следовала теперь рядом, прямиком по лесу, а не в хвосте по дороге. То и дело, видя рядом родителей и густые заросли, в которых можно было укрыться, кто-либо из подростков давал волю чувствам и сбегал в сторону, пытаясь скрыться от злобных полицаев и приговора на отправку в дальние края, где никто не видел ничего хорошего в будущем. Хряку удалось поймать пару таких беглецов и вернуть их в колонну. Но потом его терпение кончилось, и вслед за предупредительным выстрелом из карабина в воздух он выпустил пулю точно в спину убегающей от него по лесу девушке. Под выкрики ужаса людей в колонне та рухнула на землю, словно подкошенная. Хряк был меток. Ругань и причитания среди угоняемых в Германию невольников тут же сменились тихим плачем и всхлипываниями. Почти исчезли из вида после случившегося и все родители, что шли по следам своих близких, не в силах смириться с их угоном из родного дома. Лишь немногие еще попадались на глаза, но были уже, как правило, далеко и больше не досаждали Хряку и его помощникам.

– Вот так! Чтоб знали! – заорал он сразу после своего меткого выстрела. – Кто захочет сбежать, тому пуля достанется.

Наблюдая краем глаза за главным полицаем, Алексей заметил, что у того явно изменилось выражение лица с крайней степени напряженного на полуулыбку. Хряк как будто радовался тому, что