Великая тушинская зга - Иван Иванович Охлобыстин

босоножке поставила мотоцикл на подножку, деловито оправила своё тоненькое ситцевое платье и сказала ещё раз: — Твоя мама всех на уши подняла! В милицию пока не звонили, но скоро позвонят. Тебя Хольда во сне с Мариной Мнишек видела, и ты шёл сюда, поэтому она позвонила мне и сказала сюда ехать.

— Мнишек?! — поёжился мальчик. — Она стрёмная!

— Очень стрёмная! — согласилась девочка и поинтересовалась: — Чего случилось-то? Я спала уже, а меня за тобой послали. Мне море с парусником снились.

Серёжа подумал: надо ли всё рассказывать? Но решил, что если он Славке рассказал уже, то своему другу должен, тем более что ночью из дома за ним сорвалась. Да и вообще она очень красивая девочка!

— Мой папа был разведчиком, — открылся он наконец. — Три года назад он погиб, и мама мне ничего не сказала, а теперь она замуж выходит. Это такое предательство!

— Ты часто с папой виделся? — уточнила Ксюша.

— Никогда не виделся. Он же разведчик! — ответил мальчик.

— Не знаю, как у тебя, а обычно такое случается — муж с женой расходятся, а мама не говорит ребёнку, чтобы тот не чувствовал себя брошенным. Сказки для детей, короче. Никто не погиб, — сделала свой вывод девочка.

— И всё?! Так просто?! — не поверил Серёжа.

— Всё гениальное просто — говорит мой папа, а он геолог, — кивнула Ксюша. — Твоя мама — молодая одинокая женщина с ребёнком — встретила свою любовь. Это же очень здорово!

— Ты думаешь? — усомнился в её словах мальчик.

— Ты её любишь? — вопросом на вопрос ответила она.

И Серёже открылось, что это ведь и на самом деле так! Мама к нему не нитками пришита. Он её очень любит и хочет, чтобы она была счастливой! Это же так по-человечески! Так просто и правильно! Так по зге!

— Хочешь, на мотоцикле ездить научу? — предложила ему Ксюша.

— Я ни разу не пробовал, но очень хочу! — радостно согласился он.

— Тогда садись на мою «старушку», я сяду сзади и ты будешь всё повторять за мной! — скомандовала Репина, освобождая ему место.

Серёжа тут же последовал её предложению и сел на мотоцикл, а девочка села за ним и так плотно прижалась, что он через рубашку почувствовал своей спиной её грудь и низ живота. Ксюха убрала подножку, щёлкнула ключом и газанула. Мотоцикл рявкнул и рванул с места.

Мальчик сначала с трудом вникал в премудрости управления «Явой», но постепенно к нему перешла уверенность Репиной, да и сама езда на такой скорости по мало освещенным ночным улицам требовала максимальной концентрации.

— Не боишься? — прокричала ему на ухо девочка.

— Только дураки не боятся! — прокричал он в ответ.

Как раз в этот момент на их пути оказался стоявший прямо посреди дороги грузовик с выключенными габаритами. Девочка в последний момент сумела выкрутить руль и избежать, казалось бы, неминуемого столкновения, но мотоцикл так круто занесло, что ей пришлось положить его на левую сторону и направить по чёрному, влажному асфальту к куче песка на обочине. Ксюша схватила Серёжу за плечи и стащила за собой с мотоцикла.

— Ваще угар! — отряхивая уже рваное в нескольких местах платье и подбирая потерянную босоножку, восторженно выдохнула девочка и подала руку спутнику. — Видал, под каким углом срезали?!

— Мы чуть не погибли! — заметил мальчик, поднимаясь с асфальта и потирая ободранную коленку.

— В том-то и фишка! — щёлкнула пальцами Ксюха. — Мы опять выжили!

— Ты сумасшедшая! — влюблённо констатировал Серёжа. — Я тебя люблю!

— Врать не буду, я пока не знаю, как к тебе отношусь, но сразу говорю: целоваться только по большому случаю, остальные штуки после ЗАГСа, — твёрдо заявила она.

— Что ты?! — махнул рукой мальчик. — Я просто тебя хотел завтра в кино пригласить!

— Как в кино говорила Скарлетт: я подумаю об этом завтра! — благосклонно кивнула Репина и пошла к лежащему мотоциклу.

К дому Серёжи они подъехали минут через двадцать. Ксюша ссадила его и умчалась досматривать свой сон с парусником. А мальчик пошёл домой, всё больше и больше терзаясь собственной совестью. Но мама не ругалась. Она дождалась, пока он разуется, взяла его за руку и повела на кухню, где усадила за стол, налила ему и себе по чашке чаю, села напротив и уже потом спросила:

— Ты не хочешь, чтобы я выходила замуж?

— Конечно, не хочу, но я хочу, чтобы ты была счастливой, просто я очень надеялся, что папа однажды вернётся, — ответил Серёжа.

— Не вернётся, — вздохнула Марина Юрьевна. — Ничего плохого о нём сказать не могу. Я сама виновата. Он какой-то никакой был. Вроде и работал нормально, и не пил, но… Тусклый, что ли? Однажды он пришёл и говорит: «Почему ты на меня так смотришь?» А я ему говорю: «Не люблю я тебя! Ничего с собой поделать не могу. Каждый раз после тебя руки мыть хочу и рот полоскать». Он рассердился. Как мог. Тихо так, как налим. Только зрачки шевелятся. Потом собрал вещи и ушёл навсегда. Я аж перекрестилась. Лучше уж одной, чем всё время как будто туфлей в говно наступила. Вот такой у тебя родитель. Зря я, конечно, тебе врала, но ты сам посуди — как пятилетнему ребёнку объяснишь, почему у всех есть папы, а у него нет?!

— Я понимаю, — кивнул мальчик и попросил: — Не ври мне больше никогда — и я сделаю всё, что ты хочешь! Замуж выйдешь — фамилию будешь менять? Какая у него хоть фамилия?

— Калле, но ты не переживай — ты останешься Ежовым, — прослезилась добрая женщина. — Тебе Эльмар понравится. А какой у него дядя прекрасный! Такой мудрый, такой добрый, такой прямо — мужчина, мужчина!

Его Высокопреосвященство действительно был мужчина хоть куда, но эту природную стать он укрощал искренней преданностью Всевышнему и помощью людям. Помощь он оказывал с удовольствием, потому что был убеждён в слабости падшей человеческой природы и в том, что с ней без его помощи справиться практически невозможно. Не то чтобы он считал всех дураками, но подавляющее большинство — точно. И относился к нему епископ подобно тому, как заботливые родители относятся к несмышлёным, болезненным чадам. В сферу его забот были включены многие государственные и партийные чиновники, чьих новорождённых младенцев он тайно, как правило на квартирах, крестил в великом множестве. Сам удивлялся такой идейной дихотомии — чем ярче человек себя проявлял на общественном поприще, тем трогательнее погружался в духовность. Никто не верил так истово, как преподаватели Института марксизма-ленинизма.

Кстати, где-то неподалёку жил его старинный друг Леонид Аркадьевич Воронов-Шумский. Евстафий собирался его навестить, тем более что знал по переписке