Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Усаживаются на чем только можно: на табуретках, на кровати, на чемодане, на низком железном сейфе.

Подождав, пока все рассядутся, Аршинцев – он стоит у стены, поставив ногу на перемычку свободного табурета, – тихо говорит:

– Докладывайте, майор Ковалев.

Поглаживая смушку щегольской кубанки, Ковалев начинает доклад об обороне Волчьих Ворот. Он заметно волнуется и торопливо говорит о том, что за истекшие сутки его полк отбил девять атак и понес серьезные потери, что, по данным разведки, у Волчьих Ворот действует 125-я дивизия Шнеккенбургера, в состав которой входят три гренадерских полка, артиллерийский полк, саперный батальон, мотоэскадрон, рота мотоциклистов.

– Кроме того, – говорит Ковалев, – противник бросил на этот участок две эскадрильи бомбардировщиков и штурмовиков. Они не слезают с теснины ни днем ни ночью. Сегодня, например, сделали двенадцать вылетов.

– А как настроение у бойцов? – спрашивает Штахановский.

– Настроение хорошее, – отвечает Ковалев, – но дело сейчас не в настроении.

– А в чем?

– В боеприпасах. У меня не хватает снарядов и мин, мало гранат и патронов. Дайте мне боеприпасы, подбросьте немного людей – и все будет в порядке.

Все шумно вздыхают. Козлов, любуясь Ковалевым, бросает:

– Значит, Волчьи Ворота не оставишь?

– Ни в коем случае, – вспыхивает Ковалев, – не оставлю, если даже останусь один.

– Ну это ты брось, браток, – ласково говорит Штахановский, – отвагу твою мы знаем, а разговор тут серьезный.

– Я серьезно и говорю: Волчьи Ворота можно держать, несмотря на превосходящие силы противника. Обходных троп там нет, проход очень узкий, танки не пройдут: единственная дорога минирована.

– А люди твои что думают?

– Люди тоже так думают. Каждый знает, что фашистов сейчас уже пропускать нельзя. Бойцы дерутся как черти, сами идут в рукопашный.

– Пленные есть? – спрашивает Аршинцев.

– Сегодня взяли одного.

– Солдат?

– Ефрейтор взвода разведки.

Аршинцев говорит начальнику штаба:

– Передайте в полк, чтобы немедленно доставили пленного прямо ко мне, без задержки.

Усатый Малолетко выходит из блиндажа и через две минуты возвращается. Тем временем майор Ковалев, разложив на коленях бумажку, перечисляет потери противника в людях и цифры захваченных полком винтовок, пулеметов.

– А ваши потери какие?

– За четверо суток я потерял триста пятьдесят девять человек: убитых – девяносто семь, раненых – двести восемнадцать, без вести пропавших – сорок четыре.

– А противник?

– Я говорил: у входа в теснину лежит до четырехсот трупов, раненых примерно в два раза больше, пленных одиннадцать. Так что, по нашим подсчетам, у противника выбыло из строя свыше тысячи человек…

Сев на табурет, Аршинцев берет карандаш и начинает что-то чертить в блокноте. Я сижу к нему ближе всех и вижу, что он рассеянно рисует какой-то острый профиль, но все думают, что командир дивизии занят чем-то важным, и поэтому разговаривают вполголоса: маленький Клименко о чем-то расспрашивает Ковалева, Штахановский и Козлов говорят о вручении партийных билетов, Карпелюк, Неверов и Малолетко слушают рассказ Ильина о смерти пулеметчика Матяша. Люди говорят шепотом, так тихо, что отчетливо слышно тиканье ходиков.

Я с удивлением смотрю на Аршинцева: почему он молчит, зачем этот неожиданный перерыв в докладе и как в эту минуту, когда решается судьба самого важного участка обороны, можно рисовать какие-то профили? Вначале мне кажется, что Аршинцеву просто скучно, что ему смертельно надоели разговоры, но потом я замечаю (мне видна освещенная светильником щека Аршинцева), как дрожит его веко и как он, остановив в воздухе занесенный над блокнотом карандаш, смотрит куда-то невидящими глазами и сосредоточенно покусывает губы.

Вдруг он поворачивается ко мне, щелкает портсигаром, закуривает и устало роняет:

– Говорят, на войне бывает мужество двух родов: во-первых, мужество в отношении личной опасности, а во-вторых, мужество в отношении ответственности перед судом народа, перед судом истории, наконец, перед судом собственной совести.

Сломав недокуренную папиросу, он смотрит карту, исподлобья поглядывает на Ковалева и, вздохнув, опять начинает рисовать один и тот же профиль.

– Товарищ полковник, – докладывает вбежавший в блиндаж ординарец, – военнопленный приведен по вашему приказанию.

– Переводчик здесь?

– Так точно.

– Пригласите переводчика и введите пленного.

Боец исчезает. Через минуту распахивается дверь, в блиндаж входят сержант-переводчик и пленный немец – худощавый, мускулистый, с холодными светлыми глазами и презрительными губами. Увидев офицеров, он вытягивается, щелкает каблуками и отчеканивает, не дождавшись вопроса:

– Обер-гефрайтер Вальгаузер!

После обычных вопросов о нумерации дивизии и полка, их численности и дислокации Аршинцев говорит:

– Расскажите о себе подробнее.

– Я из конной разведки, – отвечает Вальгаузер. – Член национал-социалистической партии. Был в отряде СА. За Севастополь награжден Железным крестом, за Ростов имею знак ранения.

– Ваш генерал Шнеккенбургер имеет награды?

– О да! Он имеет два Железных креста, а за форсирование Дона награжден Рыцарским крестом.

– Каковы ваши взгляды на исход войны?

– Каждый немецкий солдат уверен в победе. Наш полковник говорит, что в этом году мы завоюем Кавказ, а в следующем году раздавим Московский фронт. Командир нашего взвода заявил, что вскоре мы покончим с Россией и с Англией…

Все с ненавистью глядят на хвастливого нациста. У Козлова заметно дрожит нога; усатый Малолетко шепчет ругательства; Ильин и Клименко сидят, отвернувшись; Ковалев угрожающе вертит в руках ременную плеть. Но странно, чем более хвастливым и наглым становился пленный гитлеровец, тем более оживленным и как будто даже довольным делается лицо Аршинцева. Он усмехается, тихонько кивает головой и подзадоривает пленного:

– Но вы с вашим генералом Шнеккенбургером что-то долго топчетесь у Волчьих Ворот! Пожалуй, еще и не возьмете?

– Эту теснину мы возьмем в ближайшие дни, господин офицер, – с достоинством говорит Вальгаузер, – у нас тут большое превосходство в людях и в технике. Вообще же, как говорят офицеры, положение германской армии на Кавказе очень хорошее. Мы, безусловно, выйдем здесь к морю и возьмем Баку.

– А как вы расцениваете силы, стоящие против вас в теснине? Вы ведь разведчик и должны знать, кто против вас действует.

– Конечно. Против нас действует пехотный полк майора Ковалева, – небрежно тянет Вальгаузер, – мы знаем, что это довольно способный офицер, но уверены, что он не устоит против вюртембергских стрелков и в ближайшие дни покинет теснину…

– Ах ты!.. – вскакивает Ковалев, но, повинуясь взгляду Аршинцева, снова садится.

– Увести пленного, – приказывает Аршинцев.

Вскинув голову, ефрейтор Вальгаузер выходит из блиндажа. Следом за ним идет сержант-переводчик. Все молчат. Только Штахановский смеется:

– Эк он тебя отчихвостил, Ковалев! В ближайшие дни, говорит, майор Ковалев покинет Волчьи Ворота…

– Черт!

Прищурив глаза, полковник Аршинцев долго смотрит на Ковалева и вдруг говорит:

– Немец прав, Ковалев. Завтра к вечеру вы оставите Волчьи Ворота.

Все умолкают. Ковалев бледнеет, но потом щеки его покрываются