Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

блиндажа и садимся на бревно. В темноте шумят деревья, снизу доносится журчание речки. На переднем крае тихо, только время от времени, точно дальние зарницы, вспыхивают ракеты.

Аршинцев поворачивается ко мне.

– Хорошая ночь, – задумчиво говорит он, – в такую ночь хочется помечтать. А ведь нам есть о чем помечтать, правда? У каждого человека были до войны свои мечты, а сейчас мы все думаем об одном…

– О чем вы думаете? – спрашиваю я.

Аршинцев смеется:

– Я думаю о Волчьих Воротах.

Коснувшись его руки, я говорю:

– Скажите, Борис Никитич, вы совершенно убеждены, что операция у Волчьих Ворот будет удачной?

– Если бы я не был убежден в этом, – отвечает Аршинцев, – я не принял бы решения об отходе Ковалева.

– Что же вас тревожит?

– Знаете, на войне, как нигде, имеет значение случайность. Тысячи непредвиденных случаев подстерегают нас в бою на каждом шагу, и в наши расчеты вторгается множество фактов, появление которых вы не предусмотрели, а они иногда решают исход операции.

– Тогда, значит, можно говорить о фатуме, о судьбе, о счастье или несчастье?

– Нет, нельзя, – усмехается Аршинцев. – Я не фаталист. Все дело заключается в том, чтобы эти, на первый взгляд, мелкие факты, которые не предусмотрены никакими уставами, но могут решить исход боя, не застали нас врасплох.

– Вы об этом сейчас думали?

– Я думал сейчас о том, откуда начать артиллерийский обстрел, когда гитлеровцы пройдут теснину, чтобы заставить их немедленно повернуться на сто восемьдесят градусов.

– Ну и что же?

– Ну и решил бить в лоб и с боков, а потом ударю с тыла…

Днем у Волчьих Ворот все было по-прежнему. Фашисты четыре раза бросались в атаку и были отбиты с большими потерями. В течение дня два батальона Ильина и один из батальонов Клименко скрыто передвинулись в лесу и, как было приказано Аршинцевым, укрылись в засаде.

В пятом часу я поехал к Ковалеву. Тихий осенний день был на исходе. По лесным дорогам двигались замаскированные ветвями пушки, шли караваны нагруженных минами ишаков, по тропам пробирались группы бойцов. Но как только в воздухе показывались фашистские разведчики – все замирало: люди укрывались в кустах, пушки останавливались на обочине дороги. Вражеские самолеты, медленно покружив над лесом, улетали.

У всех было в этот день то торжественно-приподнятое настроение, какое обычно бывает перед большим боем: бойцы тщательно осматривали оружие, наспех писали письма, разговаривали друг с другом вполголоса, офицеры отдавали последние распоряжения, сверяли часы, хлопотали в штабах.

Ровно в девятнадцать часов полк Ковалева начал отход из теснины. Время отхода совпало с короткой паузой между двумя вражескими атаками. Гитлеровцы вели из Безымянного по теснине редкий артиллерийский огонь. Одна наша батарея, маскируя отход батальонов, отвечала частым огнем.

Уже совсем стемнело. В теснине стало холоднее. Покинув позиции, батальоны вышли на дорогу и форсированным маршем направились к Фанагорийскому. Было почти непонятно: как в такой кромешной тьме, в густом лесу, где всего только одна дорога да несколько охотничьих троп, люди найдут свое место, разыщут указанные им позиции и приготовятся к бою. Но командиры рот уже заранее изучили, куда им надо вести людей, и поэтому отход полка протекал нормально. Рота, оставленная в теснине, вела частый ружейный и пулеметный огонь. В случае если бы немцы пошли в атаку, эта рота должна была с боем отходить на Фанагорийское, миновать селение, закрепиться на высоте и вести бой до тех пор, пока главные силы противника втянутся в теснину.

В течение ночи фашисты ни разу не пытались штурмовать Волчьи Ворота. Но как только обозначились первые признаки рассвета, в шестом часу утра, 421-й вражеский полк после короткой артиллерийской подготовки ринулся в атаку. Оставшаяся в теснине рота отбивалась сорок минут, потом, прикрываясь ручными пулеметами, отступила, открыв вход в Волчьи Ворота.

Передовые отряды вражеских автоматчиков вошли в теснину. Рота с боем отступала. Бойцы перебегали от камня к камню и беспрерывно отстреливались.

К девяти часам весь вражеский полк втянулся в теснину и начал преследование отступающей роты. Не зная, какие перед ними силы, гитлеровцы продвигались довольно медленно, простреливая скаты ближних высот, высылая боковые дозоры и все время ведя разведку.

Но высоты были безмолвны. На одной из полян немцы обнаружили нарочно покинутую нами пушку, на второй – погреб с минами. Сопротивление оказывалось только в теснине. Никто из фашистов не видел, что на вершинах гор и скатах, замаскированные в лесной чаще, сидят наши наблюдатели, которые буквально глаз не сводят с дороги. Преследуя отступающую роту, гитлеровский полк к одиннадцати часам утра вышел на подступы к Фанагорийскому.

Тут сопротивление усилилось: из окраинных домов били пулеметы, из садов стреляли минометы, поредевшая рота два раза бросалась в контратаку.

– Следить за дорогой! – приказал Аршинцев Ковалеву.

– Есть, за дорогой слежу все время, – прокричал Ковалев в телефон.

Без десяти двенадцать, узнав о заминке под Фанагорийским и стремясь развить успех, генерал Шнеккенбургер двинул на помощь 419-й гренадерский полк.

Сидя на наблюдательном пункте, мы видели, как немцы продвигались по узкой лесной дороге: один за другим шли грузовики с пехотой, отряды мотоциклистов, минометы, артиллерия. Солнце светило вовсю, и нам было видно, как вражеские артиллеристы устанавливают орудия, как саперы ищут в теснине мины.

Через каждые десять – пятнадцать минут приглушенно стрекотал телефон, и майор Ковалев слушал приказания Аршинцева. Ковалев торопливо повторял, что надо сделать, и восторженно удивлялся тому, что полковник, находясь на высоте 386, все видит. И мы все, слушая Ковалева, радовались, что от Аршинцева не ускользает ни одно движение немцев и что пока все идет так, как он говорил.

– Усилить сопротивление у Фанагорийского, – приказал Аршинцев, – двум батареям обстрелять подход к селению…

Под Фанагорийским бушевал бой. Подкрепленная двумя отрядами, рота наших стрелков отбивала частые атаки фашистов. В селении грохотала перестрелка, и уже один дом за другим переходил в руки врагов, уже горели зажженные снарядами сады и гитлеровцы рыскали по селению.

Несколько раз Ковалев хватал трубку телефона и хрипло кричал:

– Не пора ли?

Но ровный и резкий голос повелительно отвечал:

– Нет, не пора. Ждите зеленую и красную ракеты.

Бойцы укрывшихся в засаде батальонов видели, как их товарищи ведут бой. Взволнованные долгим ожиданием, бледные от напряжения, они лежали на скатах и не отводили глаз от дороги. А по дороге, доступные огню, безнаказанно двигались фашисты, неуклонно приближаясь к горящему Фанагорийскому и обтекая селение с двух сторон.

– Пропадет рота, – сквозь зубы бормотал Ковалев.

Не отрываясь от бинокля, он всматривался в высоту 386 – не покажутся ли над ней долгожданные ракеты? – ругался, нервно