Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

– Да в таком случае первый оборонительный рубеж на Туапсинском направлении уже прорван, – глухо сказал Аршинцев.

– А паники там нет? – спросил Карпелюк.

– Нет. Подступы к Елизаветпольскому перевалу обороняют гвардейцы Тихонова. Это отчаянные головы. Рядом с ними часть казачьего соединения Кириченко. Казаки дерутся как черти, там же сражается морская пехота полковника Богдановича. Словом, оборону держат прекрасные части. Но фашисты не отказались от мысли взять Туапсе в ближайшие дни и тщательно готовятся к этой операции.

Мы проговорили далеко за полночь, потом проводили Комарова и разошлись спать…

Трава, которую мне постелили на деревянные нары, остро пахла полынью, в стенах блиндажа мерцали гнилушки, где-то за стеной монотонно журчала вода – должно быть, из скалы пробивался маленький родничок. Я долго думал о Туапсе, об Аршинцеве, которого успел полюбить, о том новом выражении лиц, которое я заметил у людей на поляне.

Когда взошло солнце, приехавший из полка Неверов разбудил меня, сказал, что конь мой оседлан и я могу ехать.

Я вышел из блиндажа. На стволах деревьев, на камнях и на траве серебрилась роса. Мне жалко было уезжать, не простившись с Аршинцевым, но он вдруг вышел из своего блиндажа в накинутом на плечи кителе, с полотенцем в руках и, улыбаясь, подошел ко мне.

– Едете? – спросил он.

– Еду, Борис Никитич, пора, – грустно ответил я. – Желаю вам удачи и счастья – теперь кто знает, когда нам доведется встретиться.

– И доведется ли вообще, – серьезно добавил он, – такая уж штука война, ничего не поделаешь…

Мне подвели коня. Пока я осматривал седловку, пришел ординарец с кувшином воды и мылом, и Аршинцев стал умываться. Я подтянул подпругу, поправил уздечку, потуже подвязал кобурчата, куда сердобольный коновод положил две горсти овса, сел на коня и приложил руку к шапке.

– До свиданья, Борис Никитич! – закричал я.

– Прощайте, мой друг! – ответил Аршинцев.

Я в последний раз взглянул на него. Сердце у меня больно сжалось от какого-то тягостного предчувствия. Аршинцев стоял, широко расставив ноги, юношески стройный, высокий, с вышитым полотенцем в руках. На лице его сверкали капли воды, и мокрая прядь темных волос свешивалась на висок. Он стоял и улыбался. Таким я видел Аршинцева, пока его не скрыл от меня крутой поворот лесной дороги.

Наши люди становятся хозяевами горных лесов. Вооружившись пилами и топорами, они прорубают просеки, находят старые тропы, строят завалы, исправляют горные дороги. И пока саперы работают, офицеры с компасами и картами углубляются все дальше в лесную чащу. Карты не поспевают за природой, на них не всегда обозначено то, что встречается на пути, – горные родники, скрещения троп, скалы. Топографы на ходу исправляют карты, делают на деревьях засечки, артиллеристы наносят свои метки, определяющие места будущих огневых точек, дорожники рубят в скалах ступеньки, выкладывают тропы камнями.

Осень приближается с каждым днем: желтеет листва, глубже и чище становится прозрачная синева неба, по утрам роса серебрится на камнях, словно иней. Леса наполнены запахами увядания – ароматом перезрелых яблок, алычи, преющих листьев…

День и ночь над лесами грохочут пушки, трещат пулеметы, то здесь, то там вспыхивают пожары. Где-то наверху, монотонно жужжа, проплывают вражеские самолеты-разведчики. Нигде нельзя спрятаться от постоянного грохота, и люди уже привыкли к тому, что этот грохот заполняет скаты гор, долины и ущелья и, рожденный впереди, на севере, там, где проходит передний край, затихая, несется к югу, чтобы через секунду возродиться с еще более страшной силой…

Усталые, оборванные, мы собираемся по ночам в землянки, немногословно рассказываем друг другу о дневных боях на разных участках, слушаем радио.

Совинформбюро передает тревожные сводки о кровопролитных сражениях на Волге. Мы знаем, что там решается нечто непостижимо большое, может быть, самое большое в этой войне, вслушиваемся в скупые фразы сводок и думаем: устоят там наши или не устоят? Выдержат или не выдержат? Отобьют или не отобьют? Мы не знаем и не можем знать, чем кончится Сталинградская битва, но мы страстно хотим, чтобы наши победили, и мы верим в то, что наши устоят, выдержат, отобьют.

Вражеские сводки по-прежнему хвастливо сообщают о боях на нашем участке. Но теперь фашисты уже не могут назвать кавказские города и заменяют их мифическими цифрами занятых «бункеров», «дотов», «высот».

Общего вражеского наступления на нашем участке уже нет, а есть лихорадочные толчки под Туапсе, Горячим Ключом, Крымской, Новороссийском. Эти толчки стоят гитлеровцам много крови, а если противнику удается где-нибудь продвинуться на полтора-два километра, мы отбрасываем его, обходим с фланга или ведем упорные бои в лесах.

Фашисты, выполняя замысел Клейста, рвутся к Туапсе. Их генералы и офицеры непоколебимо убеждены в успехе Туапсинской операции и сумели убедить в этом солдат. Их авиация непрерывно бомбит Туапсе и, очевидно, решила стереть его с лица земли.

Когда проезжаешь по улицам Туапсе, город кажется мертвым: дымятся развалины домов, мостовые покрыты черно-багряными пятнами сажи и кирпичной пыли; на перекрестках высятся бетонные доты; людей почти не видно.

И все же есть в Туапсе люди. Они прячутся в уцелевших погребах, в щелях, между стенами развалин. Они даже работают, и труд их поистине героичен. Они работают в паузах между налетами. Работают все, кто еще остался в осажденном городе: домохозяйки, пожарники, моряки, милиционеры, школьники.

Эти люди укрепляют город. Они роют противотанковые рвы, сооружают баррикады, устанавливают проволочные заграждения.

Я несколько раз проезжал через Туапсе (тут пролегала одна из важных фронтовых дорог) и каждый раз видел все больше и больше людей. После первых недель тревоги, когда на улицах Туапсе можно было встретить только молчаливых моряков-патрульных, прятавшиеся в ущельях жители стали возвращаться в город.

Туапсинцы знали, что фашисты бросили к городу огромные силы и стремятся овладеть им во что бы то ни стало. Но у туапсинцев, так же как и у нас, была глубокая вера в то, что враг будет разбит. И если бы кто-нибудь спросил, на каких реальных фактах зиждется эта вера, вряд ли он получил бы ответ – люди верили в свое счастье так же, как верили в то, что после ночи наступит утро, обязательно взойдет солнце и в прозрачной дымке будет мерцать родное Черное море…

В горах противники сходятся гораздо ближе, чем на открытой долине, и поэтому тут легче подсчитывать количество истребленных вражеских солдат. Трупы гитлеровцев лежат между деревьями в горных лесах, на полянах, вдоль берегов узких и быстрых рек. И мы все ведем счет вражеским смертям: