Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

писать то письмо... Он погибнуть. Очень внезапно. — Рассказчик возвел очи горе. — Его найти мертвый на пристань у Николовский монастырь, прямо против гавань Святой Николаус на Розовый остров, где двор Москоу компани. Его злодейски кто-то убить. — Голландец осекся. — Что ты смотреть так на меня, господин каптейн? Ты думать, я его убить? Это не есть так! У меня такой же причина убить Гилмор, как у прикащик Баженин и у тебя. И еще у кое-кто. Даже у царь Иван!

Разговор он все же решил сменить.

— Господин Истратов, я гореть нетерпений исполнить наш договор и видеть снова моя невеста.

Аверкий одарил немца испепеляющим взором. Истратов нахмуренно кликнул слугу и велел звать Настасью Михайловну.

Войдя, девица маково зарделась, встала смиренно, опустив глаза.

— Вот твой жених, Настасья... — веско произнес отец. Палицын уже готов был немедленно объявить немцу, что берет его под стражу за беззаконие. — ...Которого из двух выберешь, тот и будет, — довершил Истратов. — Один из псов опричных, да сам царского гнева опасается. Другой увезет тебя к иноверцам, и более не увидишь родной земли, не найдешь там себе попа русского...

Голландец в недоуменном возмущении переводил взор с одного на другого.

— Как это понимать?..

— Подожди, господин Салинген. Отвечай, дочь. Кто тебе более по сердцу? Если этот, московский, то помни, среди каких зол будешь жить: казней изуверских, опричного беснования. Может, и с мужа твоего живьем кожу снимут, а тебя на похотные утехи кромешникам отдадут...

Настасья бросилась к отцу, упала на колени и стала покрывать мокрыми от слез поцелуями его руку.

— Батюшка! Тело погубят, а душу-то не смогут!

— Выбрала, значит, — горько промолвил Истратов.

— Не стращай напрасно дочь, Михайло Лукич, — укорил его Палицын, сам светясь, как новая серебряная копейка.

— Хоть люб он тебе? — спросил отец у дочери, взяв ее за подбородок. — Ишь, очи-то сияют. Люб, знать.

Салинген оскорбленно поднялся.

— Это есть коварно, господин Истратов! Мы договариваться, и я свой договор держать. Я этого так не оставить! Я потребуй вернуть мне все до последний грош, который я потратить за год на вас двух!

Бывший боярский сын уставился на немца, наливаясь изумленной яростью.

— Вон!! — Салинген, отброшенный к двери этим ревом, не стал возражать. — Мужичье торговое! — вслед ему рявкнул Истратов, затем грузно опустился на лавку и растерянно посмотрел на Аверкия.

— Нынче же переезжайте в монастырскую гостиницу, — как о решенном деле сказал Палицын.

— Теперь мы в полной твоей воле...

Настасья в слезах обнимала отца, бессильно поникшего.

* * *

Олений поезд, звеня колокольцами, мчался по жухлым травам, припорошенным снегом, вдоль берега стылой Печенги. На передних санях дружка жениха Ванька Ногавица горланил ухарскую песню. Прочие стрельцы-поезжане, катившие позади новобрачных, разноголосо подтягивали.

Для молодых загодя соорудили особые сани — широкую лопскую волокушу на полозьях оснастили высоким задником, боковинами и скамейкой, покрыли оленьими мехами. Среди низких лопарских чунок возок смотрелся как трон с венчанными супругами. Аверкий в алом кафтане, зеленых сафьянных сапогах и бобровой шапке держал Настасьину руку в расшитой узорами рукавице и иногда взглядывал на ее румянец во всю щеку. Казалось, обоих ошеломило все произошедшее — и то, что еще будет происходить, только добавит им счастливой оторопи друг перед дружкой.

Венчание совершилось в церкви Бориса и Глеба на Паз-реке. Пока Аверкий вел жену от крыльца к саням и на обоих сыпали хлебные зерна, он гадал, как все это могло случиться. Выступая в поход весной, прощался с одной женой, а в предзимье ведет из-под венца другую. Весенняя тяжесть на сердце, когда оставлял блажную Федосью с нерожденным дитем, разрешилась летней лютой горестью и желанием бежать без оглядки — от царя, от себя, вон с Руси, в чужую Литву. А беда-то упрямо расцвела тихой и сдержанной осенней радостью, напророченной святым старцем на Соловецком острове.

Принял Господь его покаяние? Одарил щедро взамен отнятого прежнего. Теперь только беречь дар, хранить усвоенное, не терять познанное.

Свадебный поезд весело летел по-над Печенгской седой губой, приближаясь к монастырю. Уже слышен был стук топоров на строящейся крепости, и сама она вырастала из-за плоской горки, будто поднималась из-под земли, как богатырь в сказке. Полностью, до кровель, были сложены несколько башен, прирастали венцами стенные срубы. Крепость на порубежье, ключ и замок от русских государевых вотчин на Мурмане, камень в глазу свеев, норвегов, датских немцев...

Перед воротной башней свадьбу встречал сам Трифон. Поезд остановился, Аверкий спрыгнул с саней и помог сойти Настасье, закутал ее крепче в песцовую шубу. Рука об руку пошли к игумену. Позади увязалась баба-сваха, расквохталась. Хотела помешать молодым благословиться у монаха, не то, мол, чернечья ряса встанет меж ними, разлучит прежде срока. Бабу отпихнул женихов дружка.

Трифон поочередно осенил крестом две склоненные головы.

— Сколь бы ни было у вас годов, живите в любви.

Аверкий едва успел надеть шапку, как от строящейся стены донеслись грохот и крики. Работные мужики обронили тяжелое длинное бревно, которое вздымали наверх. Кого-то сбило наземь, кого-то придавило. К месту несчастья бежали другие. Трифон размашисто зашагал туда же. Палицын и весь свадебный поезд в оторопи смотрели, как без малого девяностолетний игумен отбросил посох, обхватил кряжистое бревно и, с натугой подняв, держал, пока вытаскивали двух зашибленных мужиков. Один громко стонал, у другого в голове была кровавая вмятина.

— Уби-ило! — охнула сваха и вот-вот зашлась бы истошным бабьим воем, но на рот ей плотно легла стрелецкая рукавица.

Трифон, бросив бревно, махнул Аверкию, крикнул:

— Езжайте.

Настасья прижалась к мужу, доверчиво заглянула в лицо:

— Дурная примета?

— Дурные приметы у дурных баб. А ты у меня разумная. — Он поцеловал ее в лоб.

Поезд помчался в объезд крепости и вскоре лихо свернул между двух недостроенных башен, где еще не было перегорожено срубами прясла. В монастырской гостинице свадьбу встречали родитель невесты и посаженный отец жениха — государев посол Иван Григорьевич Старый. От саней к крыльцу расстелили перед молодыми дорожку и снова осыпали их житом. В гостиничных сенях все перецеловались. Затем пошло праздничное пированье, и тут уж не чинились: пили, ели, говорили, кричали молодым кто во что горазд.

По правую руку от Аверкия приговаривал чашу за чашей царев посол. Иван Григорьевич возвращался из норвецкой стороны на Русь с пустыми руками и оттого был удручен. После третьей