Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Говорит, не знает. Да мало ль, где свей могли захватить их в последней войне.

— Врет твой пленник, Степан Федорыч. Точно такие пушки, с такими клеймами и узорами я привез восемнадцать лет назад для печенгской крепости. Хорошо их помню. Сколько стрельцов зимует на Печенге?

Воевода задумчиво потер лоб.

— Ни одного. Как подписали перемирные грамоты со свеями и поставили острог в Коле, печенгские стрельцы сюда перешли. Там остался только пушечный наряд да кое-какое иное оружьишко.

Палицын онемел — не мог найти слов, чтоб выразить весь избыток гневно-бессильных мыслей. Воевода тем временем распорядился привести в караульню при съезжей избе пленного для нового допроса. Велел также отменить пока выезд сторожевых на Печенгу. Аверкия он позвал с собой.

Плененный вожак разбойной финской чуди был рослый белобрысый мужик с грубо вытесанным угрюмым лицом. Когда приказной подьячий стал переводить вопросы воеводы о пушках, о пути, каким пришли к Коле разбойники, о Печенге — были ли там? — мужик, стоявший со связанными за спиной руками, беспокойно забегал глазами, замотал башкой.

— Шли по Туломе, а о Печенге он ничего не знает, — толмачил приказной. — Говорит, не он главарь. Какой-то Пекка... Вис...

— Весайнен! — подсказал Благово и обратился к Аверкию: — Этот разбойный атаман Пекка с весны водит на Поморье своих каян-лиходеев. В Кандалакше несколько сотен людей повырезали вместе с монастырскими чернецами... Вот, значит, кого и к нам в гости занесло. Жаль... удрал от меня. Нехудо бы нам залучить этого зверя.

— Говорит, будто сей Висанин храбрый воин, — продолжал подьячий. — Сам король Юхан звал его в свой дворец в Стехольне, дабы вручить награду победителю... — приказной издал звук, похожий на хрюканье, — победителю русского медведя... Про остальное сказать не может, ибо не ведает.

Аверкий подошел ближе к пленнику и пристально посмотрел в глаза.

— А ведь он, Степан Федорыч, врет оттого, что живым хочет остаться. Думает, ты его обменяешь на русских полоняников.

— Русского медведя, говоришь?.. — задумчиво переспросил Благово. — Ну...

Воевода кликнул караульных, велел звать казачьего полусотника. Отдал указание немедленно готовить казнь всех трех десятков финских разбойников.

— Так сочельник же, — усомнился полусотник. — Погодить, может, Степан Федорович?

— Некогда годить. Самое время, чтоб потом праздник не похабить.

Пленного воеводку вывели из караульни. От тюремного двора к стене острога потянулись под стрелецким присмотром и в свете факелов понурые каянцы. Их расставили вдоль городни на аршин друг от дружки. Напротив выстроились стрелки с луками. Полусотник скомандовал. Тетивы натянулись, стрелы полетели каждая в свою цель. Финские мужики падали один за другим, пронзенные точно в грудь.

Благово зашагал обратно к караульне, за ним подталкивали в спину унылого воеводку Кавпея. Несколько казаков ходили вдоль ряда убитых, выдирали из трупов стрелы.

В клетском тепле Степан Федорович скинул шубу, сел на лавку и тяжелым взглядом уставился на пленного.

— Тебя, разбойник, прикажу насадить на кол, ежели опять станешь брехать. Отвечай — пушки взяли в печенгской крепости?

Белое, как снег, лицо воеводки затвердело в отчаянной злобе. Он произнес несколько слов, уронил голову на грудь и упрямо замолчал.

— Пекка исполнил свой обет кровной мести... — обомлел подьячий.

Благово резко махнул дланью. Позвали караульных, те увели пленника. Отпустив приказного, воевода велел ему держать язык за зубами.

— Думаешь, Аверкий Иваныч, они взяли монастырскую крепость? — Воевода будто перекладывал часть своих тягостных мыслей на Палицына. — Печенга теперь под немцами, что ли?

— Похоже на то. Под Колу они могли послать только часть войска. Может, и этот Весайнен сейчас сидит там, а вовсе не бежал здесь от тебя... Исполни просьбу, Степан Федорович! Пускай об этом сейчас гадаем только мы с тобой. Если дознаются мои приставы, отрежут мне путь на Печенгу. Пошлешь туда сторожевой отряд, и меня с ними отправь.

— Не терпится монашью рясу примерить? — невесело усмехнулся Благово.

— Ох как не терпится.

Воевода понимающе кивнул.

— Как опальный князь Мстиславский на постриг поедешь — с войсковым караулом.

2

Над Печенгской губой во мгле ночи стояли серые дымы. Их не могли прибить к земле ни ветер, ни снег. Тонкие струйки вились из обгорелых руин крепости, свивались над пожарищем в столбы, поднимаясь до неба. Плотный запах гари объял заснеженные просторы, доносился до берегов обледенелой Печенги.

Сотня кольских служилых людей во главе с воеводой вошла внутрь сгоревшей крепости в мрачном, подавленном молчании. Темные развалины и груды головешек, оставшихся от монастырских построек, накануне присыпало снегом. Не уцелело ни единого амбара или иного строения, ни внутри стен, ни снаружи — каяне выжигали монастырь тщательно. Меж руин живые чуть не на каждом шагу натыкались на мертвых, укрытых снежным саваном. Безмолвие смерти разрывал лишь скрип рыхлого снега под ногами людей.

Только трое монахов копошились на пожарище. Они вернулись из тундр, где жили на озерном послушании, ловили рыбу. Со слезами и молитвами чернецы собирали убитых, укладывали рядами возле остова церкви. Больше всего мертвых лежало под развалинами храма и вокруг. Кольские служильцы встали на разбор церковной руины — скидывали горелые бревна, расчищали, выносили тела. Много было порубленных — без ног, рук, будто работал мясник. Отсеченные головы, спекшиеся в огне, монахи клали отдельно.

Отряд стрельцов отправился к торговому селению в Трифоновом заливе. Через несколько часов они вернулись, рассказав о сожженных домах, разбитых топорами лодьях и карбасах у пристаней, о спаленной Успенской церкви. После пожара каянцы разворошили храм — выдергивали остатки напольных досок, точно искали что под ними. Монахи, услышав, схватились за головы. Под спудом в той церкви был погребен игумен Трифон, сам пожелавший лечь в ней по смерти. Искать там можно было только его могилу. Нашли ли, окаянные? Служильцы успокоили: разрытой земли не видели. Храм большой, где копать, каяне не знали. При церкви жили два старца, дряхлый священник Иона и его служка Герман. Оба исчезли. Других людей в торговом селе на зиму не оставалось.

Аверкий Палицын, потрясенный и придавленный к земле бедой, сгорбившийся, как старик, подсказал воеводе допросить заново пленного каянца, которого Благово тащил за собой в этом походе. Для чего так зверствовали, вымещали злобу даже на убитых, рассекая на части тела? Зачем искали гроб Трифона? Осквернить мертвые кости?