Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

class="p1">Воеводка Кавпей, смирившийся с участью смертника, рассказал об обете кровной мести, который взял на себя Пекка Весайнен. Еще год назад он узнал от Симона ван Салингена историю атамана русских ватажников, давным-давно грабивших финские селения в Каяни. Когда-то они убили деда Пекки и сожгли его родовую деревню. Много лет спустя Салинген сам слышал рассказ о себе того атамана, который стал монахом и построил монастырь на Печенге. Пекка поклялся отомстить. Но настоящее бешенство у него вызвала гибель двух его сыновей и другой родни от русских сабель этой осенью, когда воевода Колтовский прошел мечом по каянской земле. Даже кровь сотни монахов не насытила Пекку, и он, обезумев, ринулся брать почти голыми руками Кольский острог. Но поплатился за свою бездумную ярость...

Помалу к погибшему монастырю стягивались лопари и поморы из дальних погостов, куда воевода рассылал казаков для дозора и оповещения. Еще в двух местах каянские разбойники вырезали людей — мужиков, баб, отроков. На Паз-реке, где строили и чинили монастырские корабли, и у соляных варниц в Волоковой губе. Из этих сведений стал виден путь, которым шли лиходеи: к морю на лыжах вдоль Паз-реки, оттуда на монастырских карбасах через Варяжский залив с заходом в Волоковую. Лихое предприятие, хитро задуманное и исполненное. С моря зимой никто не ждет врага. Даже если б крепость по-прежнему охранял воинский отряд, нападение все равно было б внезапным, ошеломительным.

Но каяне знали, что монастырь защищен только стенами и опасаться им нечего.

Сторожевой наряд, возвращавшийся в карбасе из Волоковой губы, снял с островка в море против обители спасшегося от резни монаха. Ослабевшего с голоду, сотрясавшегося от кашля чернеца внесли на руках в шатер воеводы. Горюя и плача, он поведал о том, как все случилось.

Каяне пришли тайно три с лишком седмицы назад. В тот день их не видел никто, кроме живших при церкви у торговых пристаней двух старцев, Ионы и Германа. Но из обители за пять верст заметили зарево пожара, побежали туда. Зрелище устрашило: зарезанные старцы в снегу, догорающая церковь, порубленные лодьи. И никого вокруг, кто мог бы совершить это злодейство. Игумен Гурий велел перенести тела старцев в монастырь и запереть наглухо ворота. В Колу к воеводе отправились на оленях двое гонцов из послушников-лопарей.

— Не было никого, — удрученно сообщил Благово. — Перехватили их, видно.

Еще седмицу о разбойниках не было ни слуху ни духу. А на восьмой день они открыли ворота и вошли в монастырь.

— Как это — открыли?! Для чего игумен не выставил сторожу?! Почему работных и послушников не вооружил?

— Сторожа на вратах стояла, — заверил спасшийся. — Закололи их сподтишка, каян впустили.

— Кто?! Изменник в монастыре был?

— Иуда был. Седмицу выжидал, чтоб сподручнее дело провернуть, с каянами неким образом сносился. А кто неведомо.

Ворвавшиеся в обитель разбойники стали крушить мечами и топорами всех, кто попадался на пути. Большая часть братии была на службе в церкви. Никто не побежал, не ослушался игумена Гурия, продолжившего молитвенное пение. Только один рванулся прочь из храма, и за ним дверь заперли изнутри на засов. Этот один в страхе бежал к крепостной башне, из нее выбрался на боевой ход. Разбойники уже ломились в храм, били топорами церковную дверь. Беглец залез на заборола стены и прыгнул в сугроб, не оглядываясь заспешил в тощий лесок, разделявший монастырь и речку Княжуху. Там просидел в снегу под сосной много часов, в ужасе прислушиваясь к крикам из обители. По голосам узнал — каянцы яростно мучили отца дьякона и игумена Гурия.

— О чем пытали?

— Не иначе о монастырской казне.

Проведя морозную ночь в лесу, беглец вспомнил об острове в губе, где стояла рыбачья хибарка. Он прокрался к пристаням и увел один из карбасов, на которых пришли каяне. С острова же пустил лодку прочь, чтоб не выдала его. Жил там, боясь разводить огонь, изгрыз запас сушеной трески, заедал снегом. Слушал, как финская чудь буйно праздновала свое люторское Рождество. Видел, как на десятый день над обителью взметнулись огненные языки. Каяне ушли, забрав три карбаса с награбленным добром. Впрягли в них, как оленей, плененных работных мужиков...

Для отпевания убитых не было попа. Воевода отправил гонцов за кольскими священниками. Меж тем к монастырю примчали на оленях лопари из пазрецкого погоста. Попросились к воеводе, подогнали к его шатру кережку, скинули шкуру, предъявив покойника. На груди у мертвого лопина лежала привязанная серебряная чаша-потир из церковной утвари.

— Вот кто пустил чудь в маныстар. Черна душа у этого Эвана. Взял крест, а старым богам кланялся. Смотрел, кто больше даст, Бог на кресте или сейд. Чудь на своем пути встретил, сговорился. В маныстар от них пришел, жил. Потом позвал и ворота открыл. За свое черное дело взял эту чашу — украл у Трифона.

— А помер-то сам, что ли? — мрачно недоумевал воевода.

— Сам он не хотел помирать, — сурово ответили лопари.

Затем они рассказали, как видели в темном небе стаю белых птиц, пролетевших над их погостом в тот самый день, когда чудь убивала монахов и монастырских слуг. А когда солнце спит и не выходит, никаких птиц в небе не бывает. Рассказ лопарей навел на всех слышавших его глубокую задумчивость.

Аверкий Палицын больше, чем о погибших, скорбел об уничтоженной крепости, о загубленном деле, в которое когда-то вложил так много себя. Не находил ответа — почему все сложилось так, словно рубежная крепость была не крепость с оружейным запасом, а убогая деревенька? И изменник вовремя нашелся, и спешные гонцы в пути до Колы сгинули, и монастырские люди, среди которых немало было привычных к оружию, не попытались дать отпор. Будто сам Господь благоволил каянам в их разбое.

Он спросил об этом спасшегося монаха, подсев к нему на обугленное бревно.

— Были горячие головы... были. Когда душегубы уже в обители злодействовали, брат Амвросий просил игумена Гурия благословить его и иных на бой с разбойниками. Амвросий этот был велик телом и силой. Прежде, до монастыря-то, он в боярских детях служил, под соловецким воеводой. Поморье от той же финской чуди отбивал, на Каянь с войском ходил. Из мира ушел, горюя по своей несбывшейся любви...

— Что ж игумен-то?.. — торопил Палицын.

— Не благословил. Ни инокам, ни послушникам, ни слугам, ни мирским богомольникам, которые тут зимовали.

— Да почему?!

Монах тяжко вздохнул.

— Преподобный отец наш Трифон на