Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

смертном одре перед всей братией предрек все это. Со слезами говорил, мол, тяжкое искушение будет вам и от меча многие погибнут, а вы не ослабевайте духом, молитесь Богу, от Него спасение и вечная жизнь. Разумеешь ли сие? Трифон будто сказал: можно будет принять мученье и венец от Христа, только для этого надо дух крепить. Кто знал про себя, что слаб, тот из обители давно ушел. Остались те, которые выбрали венцы мучеников. Когда же каяне напали, многие, кто был в церкви, смутились и устрашились. Игумен Гурий напомнил им, не дал смалодушничать и лишиться венцов. — Монах заплакал. — Сорок два инока и более полусотни прочих Христу наследовали. Один я струсил, окаянный, убежал от спасения своего...

Оставив его, Палицын направился к воеводе.

— Отдай мне, Степан Федорович, пленного разбойника, — попросил, надрывая сердце.

— На что он тебе? — хмуро удивился Благово.

— Сам казню его.

— Легче тебе от этого станет?

— Отдай, Степан, Христом Богом прошу.

— Не отдам. Казакам велю прирезать. А тебе не надо руки марать... Тут дело святое совершилось. Не погань его дурной местью. Слышь, Аверкий? Не погань себе душу.

Опустошенный и печальный, Палицын ушел на обледенелый берег губы, уселся на днище перевернутого монастырского карбаса. Размышлял: смог бы он так — надев монашью рясу, отринув мир, выбрать вольное мученье, доверить себя Христу, не побежать прятаться или по служилой привычке хвататься за меч?

Он вспомнил последние слова Трифона, которые тот с улыбкой сказал при прощании семь лет назад: «Не торопись ко мне в следующий раз...»

А ведь мог месяцем раньше приехать сюда. Осеннее беспутье задержало...

3

Тяжелые русские пушки взламывали каменные стены града Ругодива — ливонской Нарвы и соседнего, через реку, Ивангорода. От адского рычания бомбард закладывало уши, земля сотрясалась под ногами. Бурыми дымами заволокло низкое зимнее небо, обе крепости, русский стан с царским шатром посредине. Осажденные свеи отстреливались из своих кулеврин, но тем было не сравниться с мощными глотками многопудовых московских пушек, изрыгавших огромные стенобойные ядра.

Царь и великий князь всея Руси Федор Иванович пришел на свейские рубежи отбивать у давнего неприятеля русские земли и грады, утерянные в прошлой войне его отцом, государем Иваном Васильевичем Грозным.

Из Москвы царское войско тронулось в путь на Великий Новгород в середине декабря. Перемирие со свеями истекало в январе. Однако каянские немцы уже полгода как воевали на русских северных землях в полную силу. Свейский король Юхан, толкавший своих данников на разбой в Поморье, исподтишка начал войну до срока, и вина за уже пролитую кровь, русскую и каянскую, была на нем.

Шурин Годунов мог бы и не упрашивать венценосного сродника возглавить войско для поднятия духа ратников. Тихий, не любивший войн Федор, никогда прежде не водивший полки, а только провожавший в походы отца, в этот раз ни за что не остался бы в московских палатах. После разгрома монастыря в Кандалакше это было дело чести и христианской совести государя. Если царь не встанет на защиту Церкви, то и Бог не убережет его царство.

Уже в Новгороде ямской гоньбой из Поморья получили новую бедственную весть о разбое на Печенге. Гибель Трифонова монастыря, одного из крупнейших на севере, державной опоры на краю холодного океана, больно уязвила царя. Свеев должно было примерно наказать. После ливонской войны они мнят московское царство ослабевшим и безвольным, грезят откусить от него корельские и поморские земли. Не только их не получат, но и тех русских городов, которые уже навечно числят своими, лишатся! Бог поможет одолеть нечестивых.

Войско в тяжкой силе выступило из Новгорода во второй половине января. Через несколько дней осадили крепость Ям и внедолгую сломили сопротивление сидевших там свеев. Вскоре были уже под Ивангородом и Ругодивом. Развернули осадное кольцо, подкатили под стены бомбарды. По округе распустила огненную войну татарская конница.

Воеводы, командовавшие полками, растолковали государю, что с этими крепостями столь же легко, как с Ямом, не справиться и на скорое взятие нельзя рассчитывать. Нельзя так нельзя. Вверив все предприятие Божию промыслу, Федор занялся тем, что хорошо умел и чем единственно мог быть полезен на войне — молитвой.

Под невыносимый пушечный гром в совершенном одиночестве стоял на коленях перед походной божницей в своем шатре и просил, чтоб ему исправить и довершить то дело, которое начал, но с которым не справился батюшка, — одолеть свеев, вернуть русских людей вместе с землями в свое отечество, утвердить Русь на Варяжском море.

Утомившись, ложился ненадолго. Отдохнув, продолжал. Редко кто тревожил. Война шла своим чередом, в свейских укреплениях продалбливали пушками бреши.

На второй день пальбы у царского ложа появился старец в монашьем облачении, седой, высокий и крепкий, с начальственным посохом.

— Вставай-ка, царь-государь. Оплошно твои слуги поставили шатер.

Федор, очнувшись от дремы, поднялся на ложе и удивленно рассмотрел непонятного гостя. Вблизи и монастырей-то не было, а в шатер бы и не пустили запросто так неведомо кого. По крайности, разбудили бы и оповестили.

— Кто ты, отче? — Он нимало не встревожился и не рассердился на тех, кто должен был сторожить его покой.

— Запамятовал ты меня, государь. Ведь мы с тобой видались в Москве, когда ты еще юн был. Ферезею с орлами со своего плеча мне подарил, чтоб ее на ризу переделать.

— Помню про дареную ферезею, — кивнул Федор. — Только ведь я ее блаженному Трифону, игумену печенгскому, в дар отдал. А он семь лет как Богу преставился.

— А ты приглядись-ка, царь-государь. Не он ли — я?

Федор встал во весь свой небольшой рост и оказался старцу едва по плечи. Всмотрелся в него внимательными, близко посаженными очами.

— Впрямь ли ты Трифон, отче?! — затрепетал, узнавши. Хотел было коснуться его, но не решился. Виновато потупился. — А обитель твою я не уберег. Разорили ее каянцы. Из всех богомольцев, которых ты собрал в ней, души мечом исторгли.

— Знаю. Сам все те души встретил и собрал. Со мною они теперь. Не печалься. Надобно было сему исполниться.

— А я ведь, отче, не велел твой монастырь на прежнем месте из пепла подымать. Опасное для иноков то место. Пускай лучше в Коле отстроят, в остроге, так-то надежнее. Укоришь меня за это?

Федор поднял на старца ищущий, взволнованный взор.

— Не печалься, — повторил тот. — Господь не оставит жезла нечестивых на святом месте. А место то