Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Ну давай расскажу, что у нас сегодня было. Сегодня мы зачехлили одного, знаешь, что это такое?

— Через какое-то время ничего не можешь поделать, не можешь не заработать миллион. Ты знаешь, что я такое? Я предсказатель. Руки, карты, все читаю.

Когда они вошли, мистер Пивнер снял мокрую шляпу, огляделся и опять надел. Он чувствовал себя хорошо, но немного волновался. Разговор шел неторопливо, он реагировал достаточно внимательно, но понимал, что сильно отстает: слушая, даже отвечая, он еще изучал слова тремя-четырьмя предложениями ранее. Спрашивая, — Ну, а чему ты сейчас учишься?., он еще взвешивал свое пристыженное приветствие, когда они встретились на улице, — Я шел домой, но, почему нет, нет, я не сильно тороплюсь. Слыша, — Ничему особенному. Вечернее отделение довольно дорогое, оплатить надо только учебники, и ты удивишься, сколько они стоят. Это в основном книги по науке, вот что в основном меня интересует… он все еще смаковал, — С Рождеством, ух, рад вас видеть сэр. Я как раз собирался на полуночную службу в церковь… Смакуя, снова, — Рад вас видеть сэр… он облизнул губы и посмотрел в зеркало.

— Этот в больнице, ты такого еще не видал.

— Вот как мой друг, он сейчас женится, я даже это ему предсказал. Завтра, в Рождество, женится. Он регулярно потрахивал одну телку из Бронкса, а я предсказал, что ему придется на ней жениться.

— А теперь давай объясню, что значит «зачехлить».

— В каком-то смысле можно сказать, ему повезло, в каком-то смысле можно сказать, может, это и хорошо. Это вещь такая, если откладываешь, скоро начинаешь опасаться, но если это случится рано, как у него, то деваться уже некуда и разницы ты не знаешь, привыкаешь и уже ничего не можешь с собой поделать. Как я ему и предсказал, я ему предсказал, ты привыкнешь и ничего не сможешь с собой поделать. И отступив на шаг, предсказатель воткнул в ребра сзади локоть.

Между их носами уже было сходство, сообщило откровение в зеркале; а если и негативное, то есть просто ни его лицо, ни тощее лицо так близко к его не были какими-то незаурядными, времени на опасения не было: по-прежнему казалось, будто все происходит слишком быстро. Он сам услышал, как говорит с теплой сдержанностью все, что в воображении подготовил для первых бесед с сыном; но ту беседу он уже предвкушал в таких подробностях, в стольких репетициях, что теперь лелеял каждую протоку и излучину, чтобы не затеряться в переменчивости случайного разговора, а крепко держаться: да, ведь на этот миг истина была в том, что сомнение существует в действительности: что действительность пробуждает сомнение — нечто безликое и неустойчивое, что вдруг резко наделяется собственной сущностью и плотским эгоизмом. Говоря, — Но что я хочу сказать, если хочешь… Я хочу сказать, я бы хотел купить тебе учебники, потому что если могу… если ты и я… Его губа дрогнула, но вместо того, чтобы, как обычно, отвернуться, мистер Пивнер смотрел прямо Эдди Зефнику в лицо. — Думаю, мы справимся, сказал он. Улыбнулся, и губа перестала дрожать.

— Но ух, мистер Пивнер…

— И послушай, Эдди. Вот, Эдди, вот, я кое-что хочу тебе подарить. Может, не так уж… но сейчас сочельник, и, вот, пожалуйста, я, думаю это должен взять ты.

— Ты не представляешь, какой был бардак, но чего еще ожидать, когда зачехляешь.

— В общем, видишь, вышло все, как я предсказывал, есть такие вещи, от которых не сбежишь.

— Но ух!., часы? и они, золотые? Золотые часы?

— Думаю, они должны быть у тебя, потому что…

— Но ух! сэр, И ух, глядите, уже почти двенадцать. Не хотите со мной на службу?

— Но я даже не знаю, что на ней делать.

— Но если вы со мной…

— Либо это, либо религия.

— Или помогать с зачехлением.

— Да, если я с тобой… И мистер Пивнер высморкался. Он чуть не поблагодарил Эдди Зефника за халат.

Отто вышел из-за угла, прошел по бордюру, словно по краю пропасти, спиной к реке, чей ветер следовал за ним, на миг ослеп из-за огня и кипящей смолы, где посреди улицы стояла лохань с асфальтом под стражей керосиновых горелок. Снег сменился на мокрый, на дождь и перестал; но пальто промокло, висело на плечах тяжело, как свинец.

— Отто!.. Стэнли возник, словно вырос из обнаженной земли. Он дрожал, глаза покраснели, усы выглядели перекошенными.

— Стэнли, ты куда?..

— Отто, зачем ты это сделал? Ты знал? ты знал?

— Что, что, я знал что?

— Я был под арестом, все это время, сидел в отделении с нашей последней встречи.

— Но что? за что? что случилось?

— И полицейские, ты знаешь, какие они, полицейские? как роботы, им так скучно, они не слушают, они не знают, кто ты, но ты-ничего не можешь, ты ничего не можешь…

— Но что такое? что случилось?

— Ты не знал? Те деньги, что ты мне дал, ты не знал? Деньги, что ты мне одолжил, те двадцать долларов, ты не знал, что они плохие?

— Плохие?..

— Что это подделка?

— Подделка?

— Если ты не знал, слава Богу, что ты не знал. Надо было подумать раньше, не стоило думать, что ты так со мной поступишь, извини, прости меня, прости за то, что так о тебе думал.

— Но нет… Отто прошептал: — Нет. Нет, только не все те…

— Извини меня, прости, я все тебе верну. Прости меня, Отто. Теперь мне надо идти.

— Но погоди, погоди погоди погоди…

— Не могу задержаться, у меня ноет зуб, весь день, сейчас мне надо на полуночную службу, а потом мне надо к матери, мою мать сегодня перевели в новую больницу, и она будет гадать, куда я делся, и потом, думаю, полиция может…

— Полиция, что ты рассказал?

— О деньгах? Сказал, что не знаю, ответил, что не знаю, где они мне достались, не знаю, поверили они или нет, там на тебя просто смотрят, может, за мной следят, не знаю, но уже неважно, и прости меня, я все верну…

— Но нет, прошептал Отто.

— Что такое? Мне надо идти, не сходишь со мной? Хочешь со мной на службу?

— Нет. Нет. Отто потер лоб, потом уронил руку к острому весу в пиджаке. — Он не мог так поступить…

— Спокойной ночи, спокойной ночи… и я все верну…

Ветер в спину поднял волосы Отто дыбом, задул перед ним пустую жестянку, бросая вскачь по пятнам снега, звеня ей по голым отрезкам тротуара, чтобы зашвырнуть пропащей среди изувеченных теней, когда он свернул за угол на