Кризис человека - Альбер Камю

счастье, случается, что они, рассеянные по континентам, иногда все же поворачиваются к несчастной Европе и задаются вопросом о ее будущем, понимая, что рабство и отчаяние не могли бы захватить Европу, не очернив две-три ценности, от которых никогда не откажется гражданин ни одной страны, если он желает сохранить звание человека.

Я разделяю это беспокойство и хотел бы дать на него ответ. Я не обладаю ни даром пророка, ни достаточными знаниями, чтобы судить о том, есть ли у Европы будущее. Вполне вероятно, что она нуждается в притоке новых сил, которые получит от соприкосновения со свободными народами. Но я могу сказать хотя бы одно: чтобы быть полезной миру, Европа должна исцелиться от болезней, и среди них есть те, в каких я совершенно не разбираюсь. Другие люди сегодня постараются назвать и вылечить их. Но есть по меньшей мере одна болезнь, которой я заразился вместе с людьми моего поколения и о которой много размышлял. Лучшее, что я могу сделать, приехав сюда и отвечая на наше общее беспокойство, это просто рассказать все, что мне известно об этой болезни, внося свой вклад в постановку диагноза, без чего невозможно назначить нужное лечение.

Полагаю, тем самым я дополню представление о Европе, складывающееся в мире. Она воспринимается как царство гуманизма, и в каком-то смысле это действительно так. Однако в последние годы Европа стала кое-чем еще: царством концентрационных лагерей и холодного научного разрушения. Как на земле гуманизма возникли концлагеря и как сами гуманисты смирились с их существованием – вот вопросы, на которые люди моего поколения могут дать ответ, и именно об этом я буду говорить, оставив другим, более опытным экспертам, рассказывать вам о гуманизме в братской Европе.

Сегодня Европа несчастна. В чем заключается ее несчастье? На первый взгляд, его легко назвать: в последние годы мы совершили много убийств, а кое-кто полагает, что они будут продолжаться. Столь большое число жертв, в конце концов, сгущает атмосферу. Разумеется, это не ново. Официальная история всегда была историей убийц. Каин убил Авеля не сегодня! Но сегодня Каин убивает Авеля во имя некой логики, а потом требует за это орден Почетного легиона. Чтобы вам стало понятнее, я приведу один пример.

Во время забастовок 1947 года газеты сообщили, что парижский палач тоже остановил работу. На мой взгляд, мало кто обратил внимание на этот поступок нашего соотечественника. Он очень четко изложил свои требования. Ясное дело, палач просил премию за каждую казнь – нормальная практика для любого предприятия. Но, главное, он настойчиво требовал, чтобы ему дали должность начальника отдела. Желал получить от государства, которому, по его мнению, служил верой и правдой, единственную награду, единственный знак почета, каким нация сегодня отмечает своих слуг, – административный статус. Так под грузом истории на наших глазах исчезла одна из последних свободных профессий. Это произошло именно под грузом истории. Во времена варварства фигура палача держалась на отдалении, окруженная ореолом ужаса. Он был тем, кто в силу своего ремесла мог покушаться на тайну жизни и смерти. Палач воплощал собой – и знал это – страшный объект, и этот страх одновременно освящал цену человеческой жизни. Сегодня он – всего лишь стыдный объект, и я полагаю, что в данных обстоятельствах палач совершенно прав, когда не желает быть бедным родственником, которого не пускают дальше кухни потому, что у него грязные ногти. В цивилизации, где убийство и насилие уже превратились в доктрину и постепенно становятся институтом, палачи имеют полное право занимать высокие чиновничьи должности. Откровенно говоря, парижский палач прав еще и в том, что мы, французы, отстаем от других. Почти везде в мире палачи уже устроились в министерских креслах. Только заменили топор на пресс-папье.

Когда смерть становится статистикой и административным вопросом, действительно, что-то идет не так. История про поезд[33]. Европа больна потому, что способна воспринимать смертную казнь без ужаса и возмущения, как это должно быть; пытки людей считает чем-то вроде неприятной обязанности, так же как продуктовые карточки и необходимость стоять в очереди за крохотным кусочком масла. Европа поражена убийством и абстракцией. На мой взгляд, это одна и та же болезнь. Я просто хочу предложить вам рассмотреть в двух частях своего выступления, как мы до этого дошли и что нужно сделать, чтобы излечиться.

I

Ответ на первый вопрос прост. Мы дошли до этого своими мыслями. В определенном смысле это недуг, которым мы хотели болеть.

Разумеется, никто из нас, за редким исключением, никогда не исполнял обязанности палача. Но мы присутствовали – и до сих пор присутствуем – при масштабных исторических операциях по массовому уничтожению людей. Вероятно, мы мужественно и упорно боролись против них. Но какими доводами мы могли подкрепить свое возмущение происходящим? Разве мы не слышали рассуждений и изложения целых доктрин, оправдывающих действия этих мясников? Что касается людей моего поколения, то, как ни жаль, следует признать: да, слышали. Человек не вынашивает дурные мысли потому, что он убийца; он становится убийцей потому, что вынашивает дурные мысли. Это первое размышление, каким мне хотелось бы с вами поделиться.

И правда, многие из нас увлеклись нигилизмом, распространившимся в период между двумя войнами. Вопрос не в том, можно ли найти извинения тому, что они жили с ощущением нигилизма. Отыскать их нетрудно. Важно, что они с ним жили. Например, мои ровесники во Франции и в Европе родились как раз накануне или во время Первой мировой войны, вступили в подростковый возраст в разгар мирового экономического кризиса и достигли двадцати лет в год прихода к власти Гитлера. Для завершения образования им вскоре предложили войну в Испании, Мюнхен, войну 1939 года, поражение и четыре года оккупации и подпольной борьбы. Наконец им сулят атомный фейерверк. Я полагаю, именно это именуется «интересным» поколением, и оно особенно интересно тем, что, ни во что не веря, вступило в период этого бесконечного испытания, обладая единственной силой – стремлением к бунту. Литература того времени восставала против ясности, повествования и самой фразы. Живопись возражала против сюжета, реализма и элементарной гармонии. Музыка отказалась от мелодичности. Что до философии, то она учила, что истины не существует и есть только феномены, что могут быть мистер Смит, мсье Дюран и герр Фогель, но между этими тремя отдельными феноменами нет ничего общего. В нравственном отношении это поколение было еще более категорично: национализм казался ему устаревшим понятием, а религия – способом бегства от реальности. Двадцать пять лет международной политики приучили его с сомнением относиться к любой чистоте