Кризис человека - Альбер Камю

часом Испании – последней страны подлинной цивилизации. Да, я вместе со всеми вами жду наступления этого часа, жду с той же непобедимой слепой надеждой, с тем же непреодолимым упорством, какое всегда приводит к победе, лечит раны и восстанавливает справедливость. В этот день впервые за восемь лет спадет огромное бремя стыда и горечи, и я наконец смогу вздохнуть свободно. В этот день ваша свобода станет нашей свободой, как сегодня ваше тяжкое молчание – это и наше молчание тоже.

Я отвечаю…

1948

25 мая 1948 года театральный актер и бывший летчик Гарри Дэвис отказался от американского гражданства и провозгласил себя «гражданином мира». В сентябре он запросил убежища в ООН, во время заседания ее Генеральной ассамблеи в Париже, и призвал к созданию международного правительства. Тогда же был образован комитет солидарности с Дэвисом, в состав которого вошел Камю. 20 ноября он опубликовал свою первую статью на эту тему в газете «Фран-Тирёр», а 3 декабря принял участие в митинге, состоявшемся в Париже, в зале «Плейель». Здесь Камю выступил с речью, которая была в виде интервью напечатана в первом выпуске «Патри мондиаль» – журнала-однодневки, основанного комитетом солидарности с Дэвисом, и 9 декабря перепечатана в «Комба».

Вопрос. Что вы делаете?

Ответ. Что можем.

В. Для чего это надо?

О. А для чего нужна ООН?

В. Почему Дэвис не обратится к Советской России?

О. Потому, что его туда не пускают. Пока он обращается к советскому делегату, как и ко всем остальным делегатам.

В. Почему Дэвис не обращается к США?

О. Будьте последовательны. Вы сами каждый день говорите, что ООН – это американская колония.

В. Почему вы не отказываетесь от французского гражданства?

О. Хороший вопрос, хотя и немного лукавый, но это естественно, ведь его задают нам наши друзья. Вот мой ответ. Отказываясь от американского гражданства, Дэвис лишился многих привилегий, тогда как статус французского гражданина предполагает больше обязательств, чем преимуществ. Довольно трудно, если предъявлять к себе высокие требования, отвернуться от своей страны, когда ей плохо.

В. Поступок Дэвиса не кажется вам демонстративным, следовательно, подозрительным?

О. Не его вина, если простая очевидность выглядит сегодня показной. При прочих равных условиях Сократ тоже устраивал на рыночной площади постоянные представления, и власти не смогли убедить его, что он неправ, так что им пришлось казнить его. В современном политическом обществе самое широкое распространение получила именно эта форма опровержения. Но одновременно это самый привычный способ, каким это общество признается в собственной деградации и собственном бессилии.

В. Вам не кажется, что Дэвис обслуживает американский империализм?

О. Своим отказом от американского гражданства Дэвис отрекается от этого империализма, как, впрочем, и от других его форм. Это дает ему право выступить с осуждением империализма, и мне представляется довольно затруднительным совместить это право со стремлениями тех, кто призывает к ограничению любых суверенитетов, кроме советского.

В. Не кажется ли вам, что Дэвис обслуживает советский империализм?

О. Несмотря на смену знака, я дам на этот вопрос тот же ответ, что озвучил только что, но добавлю: все империализмы – это братья-близнецы. Они растут вместе и не могут обходиться один без другого.

В. Суверенные государства – это реальность. Не думаете ли вы, что следует принимать в расчет реальность?

О. Рак – это тоже реальность. Тем не менее мы пытаемся лечить его, и пока еще никто не рискнул сказать, что для излечения ракового больного, обладающего сангвиническим темпераментом, ему надо порекомендовать есть как можно больше бифштексов с кровью. Правда, врачи никогда не вели себя как руководители государств, убежденные, что владеют всей полнотой истины. Это выгодно отличает их от наших политиков.

В. Но разве не очевидно, что в нынешних исторических условиях ограничение суверенитета является утопией? (Это возражение было высказано в статье анонимного автора в «Ресамблеман»[32].)

О. Пусть «Ресамблеману» отвечает генерал де Голль. Он и правда заметил по поводу Рура, что нам необязательно иметь хорошее решение, чтобы распознать и отвергнуть плохое. Впрочем, Дэвис как раз предлагает решение – это вы объявляете его утопией. Вы напоминаете мне отцов семейств, которые, кивая на реальность, предостерегают от опасностей своих отпрысков, одержимых духом авантюризма. В результате случается, что отпрыску хватает сыновней преданности ровно настолько, чтобы ослушаться отца и бежать из семейной бакалейной лавки. Так что история – это и есть утопия, обретающая плоть.

В. Вам не кажется, что единственным препятствием для установления во всем мире социализма являются США? (Иногда этот вопрос формулируют иначе: вам не кажется, что единственным препятствием для торжества свободы во всем мире является СССР?)

О. Если вы с упорством, заслуживающим лучшего применения, планируете войну, то масштаб разрушений и страданий, которые обрушатся на мир – и Вторая мировая война являет лишь слабый тому пример, – сделает невозможным предвидение какого-либо исторического будущего. Я бы недорого дал за свободу или социализм в Европе, превращенной в руины, где у людей не будет сил даже на то, чтобы прокричать о своей боли.

В. Означает ли это, что войне вы предпочитаете капитуляцию?

О. Я знаю, что среди вас есть те, кто охотно предлагает нам сделать выбор между виселицей и расстрелом. Так они мыслят человеческую свободу. Мы, со своей стороны, делаем все, чтобы избежать этого выбора. Вы, со своей стороны, делаете все, чтобы этот выбор стал неизбежным.

В. Но если он станет неизбежным, что предпримете вы?

О. Если вам удастся – во что я не верю – сделать этот выбор неизбежным, у нас не останется ничего иного, кроме как присутствовать при агонии мира. Все остальное – журналистика, притом наихудшего толка.

В завершение я сам задам вопрос нашим оппонентам. Теперь моя очередь. Неужели они действительно верят, что их политические убеждения или вдохновляющее их учение достаточно безупречны, чтобы без раздумий отвергать предупреждения тех, кто напоминает им о горе миллионов живых существ, о криках невинных, о самом простом счастье, и просит их уравновесить свои даже законные надежды этими скромными истинами? Неужели они так уверены в своей правоте, чтобы рискнуть и допустить опасность атомной войны, пусть даже ее вероятность составляет один шанс на тысячу? Да, неужели они так уверены в себе и так фантастически безупречны, что готовы пойти на что угодно? Вот вопрос, который мы задаем себе и много раз задавали им, но до сих пор ждем от них ответа.

Защитник свободы

1948

(Речь, произнесенная на международном писательском митинге в зале Плейель в ноябре 1948 г. и опубликованная в «Ла Гош» 20 декабря