Кризис человека - Альбер Камю

Таким образом, в современном мире на протяжении последних десяти лет люди моего поколения испытывали двойное искушение: от мысли, что ничто не имеет смысла, и от мысли, что смысл имеет только покорность историческому фатализму. Многие поддались одному или другому искушению, а мир оказался в руках тех, кто делал ставку на силу, то есть на террор.

Посмотрите вокруг себя и скажите: разве я рисую картину в слишком мрачных цветах? Мы окованы удушающими цепями насилия и власти. В каждой отдельной стране и в мире в целом царят алчность, ресентимент, коварство, презрение, ложь и хитрость, творя для нас вселенную безнадежности, в которой человек лишен части себя, не принадлежащей истории, – рефлексии, досуга, какого-то будущего; разве я требую слишком многого? Простого культа счастья и самого элементарного досуга.

Нет нужды напоминать вам, что благополучно решить эту проблему сложно. Решение подобных проблем исторического масштаба скорее всего не зависит ни от действий отдельных людей, ни даже от усилий целого поколения. Для него требуется время, и, вероятно, логика истории заключается в том, что для этого могут понадобиться жертвы, иногда – бессмысленные.

Тем не менее полагаю, я могу сказать, что мы все делали правильно; даже думая, что ничто – или почти ничто – не имеет смысла, мы продолжали бороться против этого порядка вещей и против этой вселенной. Если я не намерен приводить здесь аргументацию – не философскую, а моральную, – в подтверждение своего вывода, то лишь потому, что она заведет нас слишком далеко.

Попробую изложить ее кратко. Учитывая, что мы оказались перед лицом этого мира и должны были что-то предпринять, чтобы отвергнуть его, но не могли ничего ему противопоставить, нам пришлось найти в самом своем бунте средства и оправдания нашего неприятия этого мира.

Не знаю, выглядит ли это, с евангельской точки зрения, софизмом или истиной, но мы пришли к тому, к чему пришли. Мне хотелось бы это подчеркнуть. Когда мы отвергали определенный порядок вещей и набор ценностей, возможно, в этом отказе содержалось не только «нет», но и «да». Я хочу сказать, что мы некоторым образом утверждали, что существует определенный порядок, для нас неприемлемый, но одновременно в нас самих есть нечто, что гораздо лучше этого порядка, и мы могли заявить, что в той мере, в какой люди боролись за это нечто и шли на смерть ради истины, которую лишь угадывали, они тем самым доказывали, что существует истина, стоящая выше них. На практике это означало, что они вступали в борьбу не потому, что были жертвами угнетения, а из-за того, что жертвами угнетения являлись многие люди, ради кого они были готовы умереть.

Не трудно обнаружить в этом начало теории человеческой коммуникации, из которой мы могли бы почерпнуть две-три необходимые нам переходные ценности.

Мы не могли допустить одного: чтобы людей разъединяли страх, жестокость или бюрократия. Не желали согласиться с базовым разрывом между людьми, которые общаются между собой во имя определенной части ценностей.

Нам было легко вообразить – и это единственное, в чем я сегодня уверен, – что именно это общение мы и должны защищать. Не сложно вывести ценности из понятий честности, справедливости и свободы, что позволит упорядочить переходную деятельность. Если мы хотим поддерживать это общение, то должны требовать, чтобы отношения между людьми строились на основе справедливости. Между угнетенными и угнетателями всегда царит молчание; то же происходит между хозяевами и рабами. Точно так же мы должны настаивать на честности, потому что ложь разъединяет людей не хуже корысти.

Вот к чему пришел лично я и, вероятно, многие другие люди. В связи с этим нам следовало бы спросить: что христианство может сделать для нас?

Если мы думаем так, а я именно так думаю, что мы должны делать? В первую очередь я спрошу: что должен делать я? Отсюда второй вопрос: что должны делать христиане?

Я сказал бы, что мы должны называть вещи своими именами и отдавать себе отчет в том, что каждый раз, допуская определенный образ мыслей, мы убиваем миллионы людей – или подписываемся под убийством миллионов людей. Человек не вынашивает дурные мысли потому, что он убийца. Он становится убийцей потому, что вынашивает дурные мысли. Можно быть убийцей, никого не убив собственными руками. Таким образом, все мы тут в большей или меньшей степени убийцы. Первое, что мы должны сделать, это просто отказаться – и в мыслях, и на деле – от любой формы реалистического и фаталистического мышления.

Второе, что мы должны сделать, – это освободить мир от владеющего им страха. Если зло, царящее сегодня в мире, отчасти объясняется отсутствием ценностей, то нам следует подумать о них и довести наш мыслительный процесс до такой точки, где мы обнаружим вещи, которые нас объединяют. Однако мы не найдем их в страхе. И, по чисто реалистическим соображениям, полагаю, одним из способов подобной разморозки мира стала бы отмена смертной казни.

Третье, что мы должны сделать, – это поставить на место политику. Ее язык устарел. Речь не о том, чтобы дать миру новый политический или моральный катехизис, новое евангелие. Беда нашего времени заключается в том, что современность претендует на роль учителя, преподавая нам некий катехизис, некое евангелие и даже искусство любить. Политика должна заниматься уборкой. Мне неведомо, существует ли абсолют, но я знаю, что политического порядка нет. Абсолют – не дело всех, а дело каждого. Люди должны строить свои взаимоотношения так, чтобы каждый, будь у него желание, имел возможность посвятить себя поиску абсолюта. Я думаю, что наша жизнь принадлежит другим, но также считаю, что наша смерть принадлежит исключительно нам. Таково мое определение свободы.

Четвертое, что, как мне кажется, мы должны сделать, – это найти и создать на основе отрицания для тех, кто не является христианином, и на основе веры для тех, кто причисляет себя к христианам, переходные, промежуточные ценности, позволяющие людям доброй воли, независимо от их вероисповедания, объединиться на этой промежуточной, общей для всех площадке. Это работа философов, и я не стану повторяться на эту тему.

Пятое. Мы должны понять, что этот подход означает создание среднего универсализма, то есть универсализма на уровне среднего человека. Чтобы покончить с одиночеством, необходимо, полагаю, общаться, причем искренне, никогда не лгать и говорить всю правду, какую знаешь. В частности, я убежден, что нельзя добиться этого универсализма, не принимая в расчет отдельную личность. Это означает, что никто не может в одиночку выразить в словах для целого народа его цель, дать ему