Кризис человека - Альбер Камю

[Ниже следует текст выступления Альбера Камю, опубликованный в журнале «Интеллектуальная жизнь» в апреле 1949 года:]

Вы сами пригласили человека, не разделяющего ваших убеждений, ответить на этот вопрос. Но я не разделяю и вашей надежды, потому что наблюдаю мир, в котором страдают и умирают дети.

Что же ответить на ваш вопрос: чего мы ждем от католиков Франции? Я позволю себе его расширить: чего мир ждет от христиан?

Наверное, следовало бы спросить себя: чего вообще ждет мир? Размышляя над тем, чего ждет мир, мы сумеем задуматься и над тем, что представляет собой современный мир.

Сегодня мир – и вы наверняка со мной согласитесь – существует, не ведая благодати, и 80 процентов европейцев живут и умирают лишенными ценностей, с опорой на которые могли бы действовать и встречать смерть с покоем в душе. Я принадлежал и до сих пор принадлежу к числу людей моего поколения, наделенных ясным сознанием и являющих собой яркий пример страданий и ожиданий мира. С моей стороны, будет честнее говорить о них, потому что я их знаю и потому что так скорее отвечу на ваш вопрос.

Скажу сразу: главная проблема современного мира – проблема зла, и именно этим, полагаю, должен объясняться интерес к ней христиан. Мне представляется, что для нас будет поучительно, если я применю исторический подход и постараюсь кратко описать опыт людей моего поколения и задаться вопросом: что может сделать христианство для этих людей в той конкретной точке, куда мы сегодня пришли?

Французы моего поколения появились на свет как раз накануне Великой войны, их взросление пришлось на годы экономического кризиса. В год, когда власть захватил Гитлер, им было по 20 лет; они пережили войну в Испании, Мюнхен, войну 1939 года, поражение и четыре года оккупации и подпольной борьбы. Это действительно интересное поколение, поскольку оно восстало против мира абсурда, созданного для них предшественниками.

Если бы вы захотели задуматься, то признали бы, что все в этом поколении знаменовало бунт. Его литература восставала против фразы, смысла, ясности как таковой; живопись – против формы, сюжета и реализма; музыка – против мелодичности. Его философия учила нас, что истины не существует, а есть только феномены, что могут существовать мистер Смит, мсье Дюран и герр Фогель, но между этими тремя частичными сущностями нет ничего общего.

Нравственная позиция этого поколения выглядела еще более радикальной. Национализм представлялся им устаревшей истиной, религия – способом бегства. Двадцать пять лет международной политики научили нас сомневаться в любой истине: каждый мог быть прав, потому что никто не ошибался. Мораль нашего общества не переставала быть чудовищным лицемерием.

Итак, мы существовали внутри отрицания. Разумеется, то, что характеризовало данное поколение, не было внове. В истории многие другие поколения также выбирали путь отрицания. Новым являлось то, что в отсутствие способных ему помочь ценностей это поколение было вынуждено приспосабливаться к убийствам и страху. Иначе говоря, оно оказалось с пустыми руками посреди кризиса человека, которому следует дать краткую характеристику, чтобы осознать, какая перед нами возникает проблема.

Как определить кризис человека? Мне хотелось бы найти наиболее сжатое и конкретное определение, и, полагаю, я скорее достигну своей цели, если расскажу вам две небольшие истории.

Одного из моих товарищей арестовало гестапо. Это произошло в доме по улице Помп. Однажды утром его и еще двух наших приятелей заперли в комнате и подвергли пыткам. В квартиру зашла консьержка, чтобы навести порядок, и, когда жертвы пыток с упреком спросили ее, как она может в подобных обстоятельствах заниматься уборкой, она ответила: «Дела жильцов меня не волнуют!»

Другая история случилась с еще одним моим товарищем. Его вывели из камеры и отправили на допрос, проходивший в несколько грубой форме; ему пришлось бинтовать уши. На следующий день, тот же немецкий офицер, допрашивавший его накануне, вызывая его на очередной допрос, с оттенком сочувствия и даже заботы поинтересовался: «Как ваши уши?»

Я рассказываю вам эти истории не потому, что в них есть что-либо сенсационное, а потому, что они, как мне представляется, хорошо передают то состояние духа, в каком мы все оказались. Они характеризуют то, что я называю кризисом человека, позволяя нам дать не абстрактный, а иной ответ на вопрос: реален ли кризис человека? Они позволяют ответить, что да, кризис человека реален, если можно относиться к боли и пытке с такими умеренными чувствами, реагируя на них как на нечто повседневное и допустимое, словно подобное причинение боли является частью обычной жизни, напоминая скучноватую обязанность вроде необходимости стоять в очереди за билетами.

Мы могли бы обвинить в этом кого-нибудь другого, то есть заявить, что во всем виноват Гитлер, а теперь, когда змея умерла, исчезнет и ее яд. Но мы хорошо знаем, что яд никуда не исчез, все мы носим его в своем сердце, и это еще чувствуется по тому, как люди, партии и народы смотрят друг на друга с малой – или большой – долей ненависти. Я всегда думал, что народ солидарен в своем отношении как к предателям, так и к героям. То же касается и цивилизации, и я полагаю, что белая цивилизация несет ответственность как за свои успехи, так и за собственные злодейства. По-моему, все мы ответственны за гитлеризм, мы все еще несем эту ответственность, и только сейчас в нас просыпается солидарность к другим вещам, к другому опыту, которая начинает захватывать мир и многие народы.

Так в чем же состояла идеология этого кризиса, который я постарался проиллюстрировать своими примерами?

Мои ровесники пребывали в растерянности и страхе. Предполагаю, что многие из них пытались размышлять. Им было нетрудно понять, что кризис сопровождался распространением террора. Я на этом не настаиваю, но подъем террора был связан с чередой высказываний о том, что является ценностью, а что нет, и стремлением судить человека не по критерию достоинства или ценности его индивидуальной жизни, а по совсем другим критериям – успеха и эффективности. У консьержки наверняка было сердце, как у любого человека, но немецкая оккупация была фактом; факт немецкой оккупации означал победу определенного порядка, а поскольку этот порядок победил, он должен был – неприятно, но ничего не поделаешь, – привести с собой определенное количество свобод, в том числе свободу убивать. Поэтому самым простым было продолжать спокойно заниматься уборкой и не обращать внимания на все остальное.

Я подчеркиваю, что подъем