Кризис человека - Альбер Камю

Мы уже испробовали иные способы. Мне кажется, этот террор и страх основаны на невозможности убеждения. Люди живут – и не могут жить иначе, – отталкиваясь от мысли, что, разговаривая с человеком по-человечески, они получат в ответ человеческую реакцию. Однако есть люди, которых невозможно убедить. Я даже допускаю, что какой-нибудь эсэсовец, пытавший заключенных в концлагере, был убежден, что он все делает правильно и именно так и следует поступать. Но был ли убежден мой товарищ, которому рвали уши, что немецкий офицер прав, мучая его? Проблема в отсутствии общих ценностей. Я намерен вновь и вновь повторять это в своем коротком выступлении.

Я говорю об отсутствии общих ценностей в том смысле, что кто угодно, вы или я, могли бы высказаться во имя определенных ценностей, пусть даже смутных, но позволяющих нам найти точки соприкосновения, тогда как с немецким офицером никаких общих ценностей у нас нет. Сидя у себя в кабинете, он воображал себя чиновником и выразителем идеологии, и ему казалось естественным, что за рамками своих чиновничьих обязанностей он становится обычным человеческим существом. В противном случае ему пришлось бы защищать ценности, положенные в основу его государства. По той же самой причине Гиммлер, возвращаясь вечером домой, ходил через черный ход, чтобы не будить свою любимую канарейку.

Я также считаю, что террор заключается в вытеснении природного объекта абстракцией и бюрократией. Я не стану повторять свое сравнение с покупкой билетов – вы меня уже поняли.

Множа количество бумаг, кабинетов и чиновников, воздвигая между людьми барьеры в виде лестниц, по которым надо подниматься, и формуляров, какие надо заполнять, мы создаем абстрактный мир, где люди судят о других не как о людях, а как о функции в соответствии с доктриной, лежащей в основе устройства этой бюрократии. Я, например, думаю, что сегодня люди умирают, любят и убивают по доверенности, и это называется хорошей организацией. Проблема смертной казни рассматривалась бы под совсем другим углом зрения, если бы те, кто выносит смертный приговор, были вынуждены собственноручно приводить его в исполнение.

Это означает, что мы существовали и продолжаем существовать в мире, где реального человека вытеснил человек политический. Больше нет индивидуальной страсти, есть коллективные, то есть абстрактные страсти. Вольно или невольно вовлеченные в политику, мы вынуждены говорить, что важно не сочувствие к страданиям конкретного мужчины или конкретной женщины, а торжество доктрины.

Все эти симптомы сводятся к культу эффективности, в свою очередь, основанному на подавлении общих и традиционных ценностей, а также к культу абстракции и идеологии. Вот почему европейцы обречены на одиночество и больше не способны объединиться с другими людьми на базе общих ценностей. И, поскольку нас – ни вас, ни меня – не защищает уважение к человеку, основанное на этих ценностях, единственной альтернативой остается, как я уже говорил в другом месте[28], возможность стать либо жертвой, либо палачом.

Вот к какому выводу пришли люди моего поколения. Но они не так отчетливо и не так равнодушно поняли, что у меня есть способ говорить об этом с вами. Они уловили это интуитивно, гораздо чаще кожей, чем рассудком. Но они сказали себе, что необходимо прояснить свое отношение к подобному состоянию дел, и тут возникает проблема. Мы должны были разобраться с ценностями, которыми располагали, то есть с пустотой. Поэтому нам пришлось вступить в эту войну и этот террор, не имея уверенности ни в чем и ни в чем не видя утешения, словно слепцам, ищущим выход. По чисто физиологической дрожи мы смутно догадывались, что не смиримся с определенным порядком вещей, но не знали, как это объяснить. Наиболее проницательные из нас заметили, что не находят в себе никаких принципов, которые можно было бы противопоставить террору, и, если они лично ему противостояли, то делали это без какой бы то ни было явной причины.

Если ни во что не веришь, ни в чем не видишь смысла, не можешь ни утверждать, ни отрицать любую ценность, то все позволено и ничто не имеет значения. Заниматься уборкой или пытать мужчин и женщин – между первым и вторым нет особой разницы. Никто не прав, и никто не ошибается. Можно отправить в печи крематория миллионы невинных людей, а можно посвятить себя уходу за прокаженными. И то и другое равноценно. И, раз уж мы согласились, что ничто не имеет смысла, придется сделать следующий вывод: в мире, где ничего нельзя доказать, прав тот, кто добился успеха. Многие умные и скептически настроенные люди утверждают, что, если бы Гитлер выиграл войну, история оправдала бы его правление и причислила к выдающимся государственным деятелям, и нет никаких сомнений в том, что многие из его оппонентов, в конце концов, заявили бы, что, с исторической точки зрения, его методы в определенном смысле заслуживают оправдания, поскольку он добился своей цели.

Многие из нас, даже воздерживаясь от подобных крайностей, тем не менее позволили себе думать, что в отсутствие какой бы то ни было высшей ценности можно предположить, что история имеет смысл; в любом случае они поступали так, словно верили в это. Говорили, что война была необходима, потому что могла покончить с эпохой национализмов и подготовить почву для наступления эпохи империй, за которой последует эра рая на земле.

Это привело их к тому же выводу, какой вытекает из идеи о бессмысленности всего сущего, ведь либо история имеет всеобъемлющий смысл, либо она ничто. Они действовали так, будто мы все вместе движемся к некой окончательной цели. Думали и поступали согласно гегелевскому принципу, который представляется мне отвратительным: «Человек для истории, а не история для человека». На самом деле, всякий реализм, управляющий судьбами мира, ведет происхождение от немецкой политической философии, согласно которой мир разумными путями движется к строго определенному универсуму. Если верно, что история подчиняется некой логике и некому фатализму, если верно, что на смену анархии должно прийти феодальное государство, на смену феодализму – национальные государства, на смену национальным государствам – империи, а на смену империям – универсальное общество, тогда все, что служит этому поступательному ходу истории, – хорошо, а исторические свершения являют собой окончательные истины, и нам остается лишь ждать, когда они произойдут.

Но, поскольку осуществить эти свершения возможно только обычными средствами – войнами, ложью, хитростью и убийствами, как одиночными, так и массовыми, – то мы не будем оценивать, хороши эти действия или дурны,