Кризис человека - Альбер Камю

и думать, что никто никогда не ошибается и каждый может оказаться правым. Что касается традиционной морали общества, то она представлялась им тем, чем всегда и являлась, – уходом от ответственности или чудовищным лицемерием.

Итак, данное поколение жило в нигилизме. Разумеется, в этом тоже не было ничего нового. Другие поколения в иных странах и на разных отрезках истории пережили подобный опыт. Новым было то, что люди, чуждые любым ценностям, были вынуждены определять свою позицию по отношению к убийству и террору. Действительно, в войну, например, они вступили как в ад – если правда, что ад – это отрицание. Им не нравилась ни война, ни насилие; им пришлось мириться с войной и применять насилие. Если они и испытывали ненависть, то только к самой ненависти. Тем не менее они освоили эту трудную науку. Чтобы бороться, надо во что-то верить. Эти люди, судя по всему, не верили ни во что. Поэтому они не могли бороться. Но если ты не борешься, то принимаешь ценности, навязанные врагом, даже если это презираемые тобой ценности, – ведь именно они торжествуют.

Мы инстинктивно чувствовали, что не можем покориться зверью, поднявшему голову по всей Европе. Но не понимали, как объяснить самим себе, в чем заключается наш долг. Мало того, самые сознательные из нас замечали, что не способны сформулировать принцип, который помог бы противостоять террору и осудить убийство.

Ведь если ни во что не веришь и все бессмысленно, тогда все позволено и ничто не имеет значения. Тогда не существует ни добра, ни зла, а Гитлер одновременно и неправ, и прав. Злонравие и добродетель случайны и подчинены капризу. Можно отправить миллионы невинных душ в печи крематория – или посвятить себя уходу за прокаженными. Можно воздавать последние почести усопшим или выбрасывать трупы на помойку. Все равноценно. [Четыре слова неразборчиво.] Пара сапог, как утверждал нигилист Писарев, сто́ит больше Шекспира.

Но если ничто не имеет смысла, то мы вынуждены признать: прав тот, кто добился успеха. Главное – показать себя самым эффективным, то есть очень сильным. Отныне мир делится не на праведников и негодяев, а на хозяев и рабов. Еще и сегодня находится множество умных скептиков, заявляющих: если бы Гитлер выиграл войну, история признала бы его заслуги и воздвигла бы ему тот отвратительный пьедестал, на который он попытался вскарабкаться сам. Ничего удивительного! «Официальная история верит убийцам на слово»[34], – сказала Симона Вейль, и нам не приходится сомневаться, что история, как мы ее понимаем, прославила бы Гитлера и оправдала террор и убийства, как мы прославляем и оправдываем то и другое, едва осмелимся подумать, что ничто не имеет смысла.

Таким образом, с какой стороны ни посмотреть, научное – полезное – убийство занимает внутри отрицания и нигилизма привилегированное место. Естественным продолжением этого рассуждения стало появление К[оцентрационных] Л[агерей]. Поэтому, если мы считаем законным погружение в тотальное отрицание, то должны быть готовы убивать, и убивать по науке. Разумеется, потребуются определенные правила. Но, если судить по опыту, их будет меньше, чем представляется, не говоря уже о том, что всегда остается возможность убивать чужими руками, как это происходит сплошь и рядом. В любом случае ничего из того, о чем мы думали, не позволяло нам отвернуться от того, чтобы мы наблюдали, даже если речь шла о Дахау. Вот почему многие люди моего поколения оказались чуть ли не случайно брошены в эти трагические события, не имея за душой ничего, что могло бы помешать убийству или его оправдать. Обработанные целой эпохой нигилизма, они чувствовали себя одинокими и брали в руки оружие с тоской в сердце.

* * *

Другие люди, остро сознавая свою заброшенность, внешне отреклись от нигилизма и, по-прежнему не признавая доводов на основе высших принципов, сделали выбор в пользу ценностей истории. В частности, им показалось, будто они нашли прибежище в историческом материализме, полагая, что он подскажет им правила действия, не вынуждая отрекаться от бунтарства. Достаточно было поступать в согласии с ходом истории. Эти люди говорили, например, что война, а также многое другое необходимы для ликвидации эры национализмов и подготовки наступления эпохи империй, за которой последует, возможно, через череду новых конфликтов, построение универсального общества.

Но, рассуждая подобным образом, они приходили к тому же выводу, какой вытекает из идеи о том, что ничто не имеет смысла. Если история имеет смысл, то это может быть только всеобъемлющий смысл, иначе это не смысл. Эти люди думали и действовали так, словно история подчиняется собственной независимой диалектике, а все мы движемся к некой точно определенной цели. Они думали и действовали по гегелевскому принципу: «Человек для истории, а не история для человека». На самом деле, всякий политический и моральный реализм, управлявший и до сих пор управляющий судьбами мира, подчиняется, часто неосознанно и с опозданием на сто лет, возникшей в Германии философии истории, согласно которой человечество разумными путями движется к конечному универсуму. Можно заменить нигилизм грубым рационализмом, но в обоих случаях мы придем к тому же результату. Поскольку, если верно, что история подчиняется собственной логике, если, следуя той же философии, на смену анархии неизбежно приходит феодальное общество, его сменяют сначала национальные государства, а затем – империи, пока, наконец, не наступит эра глобального общества, то все, что служит этому поступательному движению, правильно, а исторические свершения суть проявления неоспоримых истин.

Но, поскольку их осуществление возможно только обычными средствами, такими как войны, интриги и убийства, как единичные, так и массовые, то об этих свершениях судят не по тому, хороши они или дурны, а по тому, эффективны они или нет. Естественным продолжением данного рассуждения становится появление К[оцентрационных] Л[агерей] и научно обоснованного убийства. По своим последствиям оба подхода, о которых я говорил, ничем не различаются, и то и другое – конечный результат долгих блужданий духа модерна, который, начиная с того, что Ницше назвал смертью Бога, только и делал, что писал кровью истории трагедию европейской гордыни. Всякая ложная идея приводит к кровопролитию – такова земная справедливость. Но проливается всегда чужая кровь – такова несправедливость нашего существования.

II

Итак, причиной болезни Европы стали ложные идеи. Они заразили ее вирусом эффективности и сделали убийство необходимостью.

Эффективность – главное слово современности, и в той мере, в какой мы от безнадежности или следуя логике захотели эффективности, мы все несем ответственность за убийства, случившиеся в истории. Дело в том, что стремление к эффективности – это жажда доминирования. Стремясь доминировать над кем-то или чем-то, мы желаем его оскудения, молчания