Кризис человека - Альбер Камю

class="p1">Отныне им остается одно: своим творчеством и примером продемонстрировать, что сострадание – тоже сила, что лучше ошибиться, но никого не убивать и позволить говорить другим, чем оказаться правым посреди молчания и груды трупов. Им остается заявить: если революции и побеждают из-за насилия, сохранить свои успехи они могут только благодаря диалогу. Будущее Европы отчасти находится в руках наших мыслителей и художников, познавших, причем одновременно, и ничтожество, и величие. Но так было всегда, и это выглядит по-своему захватывающе. Сегодня история выдвигает на первый план вечное призвание интеллигенции, которая на протяжении веков сомнительных битв и низвергаемых авторитетов не прекращала борьбу против абстракций истории за то, что стоит выше всякой истории и являет собой человеческую плоть, страдающую или счастливую. Сегодня Европа всем своим величием внушает нам, что наши усилия ничтожны и напрасны. Но мы здесь вместе со всем миром для того, чтобы доказать обратное.

Европа и верность

1951

12 апреля 1951 года Ассоциация друзей Испанской Республики, в руководство которой входили Эдуар Эррио[38], Рене Кассен[39] и Пьер Мендес-Франс[40], организовала в Париже, в зале «Сонье», собрание, куда пригласили выступить Камю. В своей речи он снова подчеркнул, что построение Европы невозможно без освобождения Испании от франкизма, тогда как в это же время США, Англия и Франция возобновили дипломатические отношения с Франко. Текст выступления Камю был опубликован в мае 1951 года, в 50-м номере революционного профсоюзного журнала «Пролетарская революция»[41], руководимого Пьером Монаттом[42].

Западные демократии, судя по всему, придерживаются традиции предавать друзей; восточные режимы считают своим долгом их пожирать.

Находясь между этими двумя огнями, мы должны сотворить Европу, которая не будет ни континентом лжецов, ни рабов. Бесспорно, нам необходима новая Европа, как справедливо отмечает Сенат США. Но нам нужна не какая угодно Европа. Если мы согласимся строить ее с участием преступных немецких генералов и преступного мятежника Франко, это будет Европа отступников. В конце концов, если именно такой Европы хотели западные демократии, то им было легко создать ее. Гитлер попытался ее построить, и у него почти получилось; достаточно было стать на колени, и на костях и пепле убитых свободных людей возникла бы идеальная Европа. Но западные люди этого не захотели. С 1936 по 1945 год они сражались; ради того чтобы Европа сохранилась и европейская культура осталась надеждой и не утратила смысла, миллионы погибли или умерли в мрачных темницах.

Может, сегодня кто-то об этом и забыл, но мы помним. Европа – это прежде всего верность. Вот почему сегодня мы здесь.

Если верить франкистским газетам, маршал Петен называл Франко «самым чистым мечом Европы». Это, конечно, милитаристские политесы, из которых ничего не следует. Но мы категорически не желаем, чтобы Европу защищал подобный «меч». Серрано Суньер[43] недавно тоже написал статью, в которой заявил, что Европа должна стать аристократической. Я ничего не имею против аристократии. Напротив, я считаю, что проблема европейской цивилизации заключается в появлении новых элит, поскольку прежние покрыли себя позором. Но аристократия по Суньеру слишком напоминает гитлеровских главарей. Это «аристократия» гангстерской банды, преступного мира, жестокое господство посредственностей. Лично мне известны всего два вида аристократии: аристократия ума и аристократия труда. В сегодняшнем мире они подвергаются угнетению и оскорблениям, их цинично использует целое племя функционеров и прислужников власти. Освободившись и придя к согласию, в первую очередь, придя к согласию, они сумеют сотворить единственно возможную надежную Европу, основанную не на принудительном труде и рабской индоктринации интеллигенции, не на нынешнем лицемерии и морали лавочников, а живую Европу коммун и профсоюзов, которая подготовит ее долгожданное возрождение. Я глубоко убежден, что в этой огромной работе нам не обойтись без Испании.

Действительно, если Европа превратилась в пространство бесчеловечности, где все толкуют о гуманизме, в рабский лагерь, в мир теней и руин, то лишь потому, что она с бесстыдством поддалась влиянию самых экстравагантных доктрин, возмечтав о том, чтобы стать землей богов, и ради обожествления человека силой поработить всех людей. В этом прекрасном предприятии ее помощниками и советчиками выступили философские концепции Севера. Сегодня в Европе Ницше, Гегеля и Маркса мы пожинаем плоды этого безумия. Если человек стал Богом, то приходится признать, что это малосимпатичный бог – у него лик илота или прокурора. Никогда еще в мире не царствовали такие пошлые боги. Разве нас удивляет, что, судя по первым страницам газет или кадрам кинохроники, их церкви – сплошь полицейские участки?

Величие Европы всегда проявлялось в том напряжении, какое она создавала между народами, их ценностями и учениями. Европа воплощает собой это равновесие в напряжении – или обращается в ничто. Едва отказавшись от этой роли и попытавшись силой навязать миру единство абстрактной теории, она захирела, словно изможденная мать, способная произвести на свет лишь жадных и злобных отпрысков. И, возможно, это только справедливо, что эти создания бросаются друг на друга в отчаянно-самоубийственной надежде обрести наконец мир. Но наша задача, наша общая роль состоит не в том, чтобы обслуживать эту чудовищную несправедливость. Она заключается в том, чтобы воссоздать в возрожденной Европе более скромную справедливость, то есть отказаться от учений, призывающих все принести в жертву ради истории, разума и власти. Нам необходимо отыскать миру путь, помочь человеку обрести равновесие благодаря природе, заменить зло красотой, а правосудие – состраданием. Нам нужно возродиться в трудной и напряженной заботе, без нее невозможно процветание общества. В этом нам должна помочь Испания.

Действительно, можно ли обойтись без испанской культуры, которая за долгие века истории никогда, ни единого раза не позволила себе принести человеческое тело и крик человеческой души в жертву чистой идее. Она дала миру не только Дон Жуана, но и Дон Кихота – высочайшие образцы чувственности и мистицизма. Испания в самых безумных своих творениях не отрывалась от реализма повседневности – без этой полнокровной культуры, вобравшей в себя целую вселенную с ее солнцем и ночным мраком. Именно эта культура поможет нам перевоссоздать Европу, где ничто не будет отвергнуто и ничто в человеке не будет изуродовано. Еще и сегодня она продолжает отчасти подпитывать наши надежды. Пока эту культуру кололи в Испании штыками, она делилась своей кровью – своей лучшей кровью – с Европой и этими надеждами. Испанские узники, погибшие в немецких лагерях, партизаны с плато Глиэр[44], солдаты дивизии Леклерка[45], двадцать пять тысяч убитых в Ливийской пустыне – все это были части этой культуры и этой Европы. Именно им мы храним верность, и если