Кризис человека - Альбер Камю

Но если завтрашняя Европа не может обойтись без Испании, она по тем же причинам не выстроит себя с Испанией Франко. Европа – это олицетворение контраста, она не способна приспособиться к глупым и свирепым теориям, запрещающим любую свободу выражения, кроме их собственной. Несколько месяцев назад испанский министр клялся, что сейчас усиливается взаимопроникновение французских и испанских элит, и одновременно с этим испанская цензура запрещала Ануя и Марселя Эме. Эти писатели никогда не являлись революционерами, и легко догадаться, как Испания восприняла бы проникновение в ее культуру Сартра, Мальро или Жида. Что до нас, то мы охотно соглашаемся читать Бенавенте[46]. Дело в том, что книги Бенавенте просто не читаются, вот и все. Судя по недавним публикациям во франкистской прессе, цензура заметно смягчилась. Чтобы в этом убедиться, достаточно ознакомиться с текстами. К чему же свелось смягчение цензуры? К тому, что разрешено все, кроме того, что запрещено. Франко, черпающий вдохновение в сочинениях одного из наших великих писателей – я имею в виду Жозефа Прюдома, – заявил, что «Испания толедского Алькасара[47] привязана к плоти святого Петра». Но он же подвергает цензуре речи папы римского, когда тот выступает в защиту свободы прессы. В той Европе, какую мы считаем нашей, папа имеет право высказываться – так же, как те, кто полагает, что понтифик плохо пользуется этим правом.

Европа, к которой мы стремимся, – это порядок. Когда кто угодно может арестовать кого угодно, когда поощряются доносы, а в тюрьмах беременных женщин великодушно освобождают от работы – но только на девятом месяце беременности, – это означает, что царит хаос, и Франко доказывает всему миру, что он намного более опасный анархист, чем наши друзья из НКТ[48], которые как раз стремятся к порядку, и хаос достигает апогея по меньшей мере, на мой взгляд, когда религия самым гнусным образом участвует в казнях, а за спиной палача стоит священник. Во франкистской Испании приказ о приведении смертного приговора в исполнение заканчивается почтительным обращением к начальнику тюрьмы: «Да продлит Господь ваши дни». Кроме того, заключенных тюрем заставляют подписываться на еженедельник «Искупление». Европа, где Бог предоставлен в личное пользование начальнику тюрьмы, – та ли это цивилизация, ради которой мы должны бороться и умирать? Нет! Но, к счастью, есть искупление, на которое нельзя подписаться, оно состоит в суждении свободных людей. Если в Испании и есть Христос, то он и правда находится в тюрьме, но только сидит на нарах узника; он – с теми католиками, кто отказывается причащать заключенных, потому что во многих тюрьмах по приказу священника-палача это стало обязательным. Они наши братья и сыновья свободной Европы.

Наша Европа – это также Европа подлинной культуры. Мне горько об этом говорить, но я не вижу никаких следов культуры в Испании Франко. Недавно я прочитал эссе по философии истории, написанное лично каудильо. Его суть сводится к следующему: «Франкмасонство, запрятанное в троянского коня „Энциклопедии“, было внедрено в Испанию Бурбонами». Одновременно я прочитал, что Франко принял американского паломника-католика, и тот нашел его «чрезвычайно умным человеком». Паломники всегда полны энтузиазма. Они проделали слишком большой путь, чтобы разочаровываться. Однако мне представляется, что между словами Франко и словами паломника есть несоответствие, и мое убеждение в том, что отношения между культурой и официозной Испанией можно обозначить как вежливые, лишь укрепляется, когда я читаю, что «Франко должен разрубить своим мечом гордиевы узлы вековых проблем, решение которых доступно только его гению», или что «Бог, похоже, осенил судьбу Франко знамением сияющих исторических свершений, окружив нимбом его фигуру, взошедшую на горизонте нашего века». Нет, идолопоклонство – это не культура. Культура, во всяком случае, не способна пережить нелепость. Франко, требуя себе место в союзе народов и права (того же требуем и мы) Испании иметь то правительство, какое она хочет, формулирует свою доктрину, над которой я не перестаю размышлять, в следующем виде: «Не то чтобы мы шли в противоположном направлении… Просто мы шагаем быстрее других и уже возвращаемся, тогда как остальные все еще движутся к цели». Эта дерзкая метафора действительно все объясняет, в том числе и то, почему для нашей культуры мы предпочитаем Испанию Унамуно[49] Испании Рокаморы[50].

Наконец, и это главное, наша Европа не может без мира. Но Испания Франко живет и выживает, только пока нам угрожает война, тогда как с увеличением шансов на сохранение мира крепнет и Испанская Республика. Если Европе для выживания потребуется пройти через войну, то она превратится в Европу полицейщины и руин, и тогда все поймут, что Франко необходим – за печальным отсутствием Гитлера и Муссолини. Именно так рассуждают те, кому видится образ Европы, внушающий нам ужас. Франко удостаивался самых суровых оценок – до тех пор, пока не выяснилось, что у него тридцать дивизий. В этот момент он обрел истинность. Перефразируя сентенцию Паскаля[51], о нем стали говорить: «Именуемый заблуждением по сю сторону тридцатой дивизии именуется истиной по ту сторону». Зачем в этих условиях воевать с Россией? Она более чем истинна, потому что у нее сто семьдесят пять дивизий. Однако Россия является вражеской державой, и для борьбы против нее все средства хороши. Значит, чтобы победить, надо сразу извратить истину. Так вот, настало время сказать, что та Европа, к какой мы стремимся, никогда не будет пространством, в котором правота той или иной стороны измеряется количеством ее пушек. Оценивать силу армии по числу ее офицеров – уже глупость. Если так рассуждать, то придется признать, что самая сильная в мире армия – как раз испанская.

Но в то же время она и самая слабая. Надо быть аналитиком State Department[52], чтобы верить, что испанский народ станет сражаться за свободу, которой у него нет. Но глупость – это еще полбеды. Гораздо хуже предательство священного дела – построения Европы, какой мы хотим ее видеть. Возобновляя дипломатические отношения с Франко, официальная Америка и ее союзники подписываются под разрывом с той Европой, которую мы считаем своей, будем защищать и станем вместе служить. Но мы сможем верно служить ей только в том случае, если будем отличаться от тех, кто не имеет морального права ей служить; от тех, кто, поддавшись на полицейскую провокацию, подвергает у нас пыткам таких честных активистов НКТ, как Хосе Пейратс[53]; от тех, кто закрывает глаза на фальсификации