Кризис человека - Альбер Камю

или смерти. Вот почему мы в какой-то степени живем, словно призраки, в мире, отныне превращенном в абстракцию и умолкнувшем, устав от криков и угрозы уничтожения. Философия, ставящая эффективность превыше всех ценностей, есть философия смерти. Именно под ее влиянием жизненные силы покинули Европу, и отныне цивилизация этого континента демонстрирует все признаки угасания. Цивилизации тоже болеют цингой, и у нас этот недуг проявляется в зле абстракции.

[Нрзб] Приведу лишь несколько примеров. Возьмем полемику. Жизни без диалога не существует. Но на большей части Земли сегодня диалог вытеснен полемикой, говорящей на языке эффективности. ХХ век стал у нас веком полемики и оскорблений. Полемика занимает то место, которое в отношениях между народами и людьми и даже прежде незаинтересованными представителями научных дисциплин занимал осмысленный диалог. Тысячи голосов, день и ночь бубнящие каждый свое, низвергают на людей потоки вводящих в заблуждение слов. Но каков механизм полемики? Он заключается в том, чтобы рассматривать оппонента как врага, следовательно, упрощать его позицию и отказываться его видеть. Когда я оскорбляю человека, мне не интересно, какого цвета у него глаза. Из-за полемики отныне мы живем не в мире людей, а в мире силуэтов.

Не существует также жизни без убеждения. Но современная история ведает только устрашение – один из инструментов достижения эффективности. Люди живут и могут жить лишь с сознанием, что у них есть нечто общее и они всегда могут найти точки соприкосновения. Однако мы совершили одно открытие: есть люди, которых невозможно убедить. Узники концлагерей не могли – и не могут – объяснить своим мучителям, что те не должны их мучить. Все дело в том, что эти последние – уже не люди, а воплощение доведенной до точки кипения идеи несгибаемой воли. Тот, кто хочет доминировать, глух к любым доводам. С ним или борются, или умирают. Вот почему современные люди живут в страхе. В «Книге мертвых» говорится, что праведный египтянин, чтобы заслужить спасение, должен иметь возможность сказать: «Я ни на кого не наводил страха». В подобных обстоятельствах мы напрасно будем в день Страшного суда искать в толпе попавших в рай наших современников.

И разве удивительно, что с этими тенями людей – глухими, слепыми, напуганными, получающими продукты по карточкам, позволившими свою жизнь свести к полицейскому досье, – станут обращаться как с безымянными абстракциями? Интересно отметить, что режимы, опирающиеся на идеологии, о которых я говорю, систематически пытаются перемещать народы, отрывая людей от корней, передвигая их по всей Европе, превращая в обескровленные символы и сводя их ничтожную жизнь к цифрам статистики. С тех пор, как в истории появились эти прекрасные концепции, огромные массы людей, каждый из которых прежде обменивался с другими рукопожатием, оказались окончательно низведены до пары инициалов, какими этот очень логичный мир придумал обозначать перемещенных лиц.

Это все действительно логично. Если вы хотите унифицировать весь мир, согласно некой доктрине, используя метод эффективности, у вас нет иного пути, кроме одного: вы должны сделать этот мир таким же бесплотным, слепым и глухим, как сама эта доктрина; таким же холодным, как разум; таким же жестоким, как [нрзб]. У вас нет иного пути, кроме одного: вы должны обрубить корни, привязывающие человека к жизни и природе. Природа не поддается истории и разуму. Поэтому и требуется ее [нрзб]. Не случайно в великой европейской литературе после Достоевского больше нет пейзажа. Не случайно заметные современные книги больше не интересуются тонкостями душевных переживаний и истинами, сокрытыми в любви, зато увлеченно рассказывают о судьях, процессах и механике обвинений. Вместо того чтобы распахнуть окна красоте мира, они плотно закрывают их, запирая одиночек наедине с их страхами [семь слов нрзб]. Персонажи стали литературой пейзажей. Не случайно философ, оказавший большое влияние на значительную часть европейской мысли, написал, что только современный город позволяет духу осознать себя. Далее он доходит до утверждения, что природа является абстракцией и только разум конкретен. Действительно, такова позиция Гегеля, послужившая отправной точкой грандиозной интеллектуальной авантюре, в конечном счете оборачивающейся убийством всего и вся. В величественном зрелище природы эти опьяненные умы видят только себя. Это крайняя степень ослепления.

Следует ли продолжать? Те, кто бывал в разрушенных городах Европы, понимает, о чем я говорю. Эти города представляют собой картину изможденного, утратившего гордость мира, лишенного красок апокалипсиса, по которому бродят призраки в безнадежных поисках дружеского участия и единения с природой и другими ее созданиями. Великая драма западного человека заключается в том, что между ним и его историческим будущим больше не стоят ни силы природы, ни узы дружбы. С обрубленными корнями, с безвольно опущенными руками, его силуэт уже почти не различим с очертаниями виселицы, которую сулят ему его убийства и идеологии.

III

На этом я завершу свое описание, хотя оно далеко от полноты. Слишком многие в сегодняшней Европе стали несчастными свидетелями происходящего с ней, чтобы у нас оставалась возможность продолжать ею восхищаться. Меня интересует, как выйти из этого состояния – если мы еще способны из него выйти. Бывали времена, когда законы жизни людям диктовали божественные заповеди, и я хорошо понимаю, что это было одно из возможных решений. Но те времена миновали, и сегодня 80 процентов европейцев живут, не ведая благодати.

Единственный практический вывод заключается в том, что Европа может черпать силы для возрождения только из того, чем располагает, то есть из отрицания и бунта. Но, возразите вы, именно концепции бунта и привели ее туда, где она сейчас находится. Вначале Европа восстала против мира, лишенного смысла, и пришла к мысли, что надо подчинить себе этот мир силой. Она выбрала эффективность и получила то, чего хотела. Правда, большинство европейцев, сами того не сознавая, предпочли жить так же, как прежде. Это означало, что на всем континенте останутся только монастыри и пустыни. Если бы это случилось, будущее мира оказалось бы в руках инфантильных народов, которые смеются, глядя сверху вниз из башен своих машин.

Но я все же дам другой ответ, понимая его ограниченность. Бунт не ведет к господству, и тем, что интеллектуальная гордыня сделала из него выводы, приведшие к столь ужасным последствиям, она обязана своей извращенной природе. Объяснить эту ярость разрушения можно лишь ослеплением возмущенного ума, который не видит и не слышит собственных доводов. Отвергая оправдания высшего порядка, нигилизм уничтожает все границы и, в конце концов, приходит к убеждению, что убивать можно кого угодно, потому что все живое и так обречено на гибель.

Это безумие. Даже бунт может хотя бы на своем уровне предложить способы действия,