Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

Иногда «боевые действия» приобретали немалый размах – десятки бойцов с каждой стороны в рукопашной. Впрочем, рукопашными, в полном смысле слова, схватки за честь улицы были далеко не всегда. Боевой арсенал включал в себя палки (бейсбольными битами тогда еще не торговали), цепи, кастеты, ножи. Боестолкновения нередко завершались очень печально. Словом, с наступлением темноты на улицу лучше было не выходить. Патрулирование своих «владений» называлось «моталками».

«Оружейных дел мастера», подобные покойному Валерке, обитали не только в нашем районе. Однажды меня, возвращавшегося поздно вечером из музыкалки, неожиданно окружили «павлюхинские» гопники. «Где живешь?» или «Чьих будешь?» – первый вопрос чужаку повсюду был одинаковым. Правдивый ответ на него мог привести к самым непредсказуемым последствиям, поэтому я назвал какую-то далекую улицу, надеясь, что «павлюхинские» с ней проблем не имеют. Вообще-то врать тоже было опасно: могли «подловить» на втором вопросе: «Кого знаешь?» (авторитеты из разных группировок были широко известны гопникам за пределами своих улиц). И если ответа не следовало или он оказывался неверным – значит, врешь! А раз врешь, значит, скрываешь, откуда на самом деле, а значит, скорее всего, с «вражеской территории». Но второго вопроса не последовало: какой-то мелкий салага из окруживших меня гопников (их брали для приобретения «боевого опыта») вылез вперед: «Чё гонишь, я тебя, в натуре, на Комарова видел!» Видал ли он меня там на самом деле или «брал на понт», выяснять было незачем, я мгновенно среагировал и, протаранив салагу, бросился наутек. Бегал я хорошо, несмотря на портфель с флейтой. «Стоять!» – крикнули сзади. Ага, сейчас! Послышался непонятный хлопок – дома я обнаружил маленькую дырочку в портфеле, уж не знаю, из чего по мне шмальнули.

Пришлось моему отцу вечерами часто встречать нас с Форином с занятий из музыкальной школы, хотя, в силу возраста, это казалось несолидным – вроде как уже не маленькие. Но что ж поделаешь? Да и в светлое время суток ходить по «территории неприятеля» приходилось максимально бдительно, будучи всегда начеку. Привычка постоянно оценивать «оперативную обстановку» вокруг вошла в норму.

Хорошо запомнил, как после празднования моего пятнадцатилетия мы с Форином пошли проводить гостей-оркестрантов – скрипача Саню Пьянова и кларнетиста Димку Аксакова. Идем, ничего не можем понять: Танкодром напоминал растревоженный муравейник. У всех встречавшихся какие-то возбужденные лица, люди эмоционально что-то обсуждали, то тут, то там – милиция. Оказывается, «павлюхинские» только что нанесли «визит» с палками и цепями, нападая на всех встречных пацанов. «Ответка» «комаровских» не заставила себя долго ждать. И так по кругу.

Но рисковал ли я, честно сообщив Рафису, где живу? Не думаю. Точнее, уверен, что нет. Почему? Правильно: спасала «одна святая к музыке любовь». Мы, оркестранты и вообще ученики музыкалки, понятное дело, не придавали особого значения тому, кто с какой улицы, но во внимание принимали.

Некоторые мои одноклассники регулярно участвовали в «моталках» и в междоусобицах гопников, это существенно повышало авторитет. Я, естественно, участия в массовых драках сторонился, несмотря на культивируемый мною антураж гопника, но, повторюсь, это было частью общепринятых норм поведения.

Один-единственный раз мне пришлось поучаствовать в коллективном махаче. Возвращаясь из города, на конечной троллейбусной остановке «Кольцо» на улице Свердлова я случайно встретился со своими пацанами, человек десять-одиннадцать. Стоим, базарим, никого не трогаем. И вдруг – как атака кобры – внезапное нападение с разных сторон. Кто-то из наших успел определить: «Павлюхинские!» Конечно, драка была скоротечной: всё-таки средь бела дня, остановка, полно народу, но одному из наших по кличке «Чича» успели сильно разбить лицо.

«Комаровские», на моей памяти, враждовали также с «аметьевскими», с «Высотной», ЖБИ, «Борисково», со «Вторыми горками». Когда я учился в девятом классе, в драке «шабла на шаблу» убили пацана с микрорайона «Вторые Горки», забили насмерть. Как беспристрастно и сухо констатировал милицейский протокол: «Крики прекратились, удары продолжали наноситься». По уголовному делу тогда проходили четверо – все бывшие ученики нашей школы. Время стерло из памяти их имена, но кликухи помню до сих пор: Афоня, Купец, Селя и Гоголь. Все получили различные сроки заключения. Один из них «ходил» с одноклассницей Ирой Гараниной; она, помнится, еще собирала подписи учеников школы с просьбой взять его на поруки – не помогло.

Весьма печальным фактом было другое. Многие наши пацаны рассуждали примерно так: «Его (погибшего пацана) сюда никто не звал, он сам со своей шаблой приперся на Комарова, не убили бы его – убил бы он». Замкнутый круг. Этот трагический случай вызвал большой общественный резонанс: в газете «Советская Татария» даже вышла статья «Драка». В ней автор пытался анализировать причины подобных вопиющих инцидентов, и не только у нас на Танкодроме.

Самой крутой в городе, в пору моего детства, считалась группировка «тяп-ляповских» – с жилого микрорайона вокруг завода «Теплоконтроль». Слава о ней гремела далеко за пределами Казани; группировкой руководили криминальные авторитеты. Суд по уголовному делу «тяп-ляповских» также освещался в газете «Комсомолец Татарии».

* * *

В чем причины столь широкого распространения в Казани подобных негативных явлений, о которых я пытаюсь поведать? – не знаю. Да и не ставлю задачу исследования этого – просто описываю, как всё происходило, исходя из личных воспоминаний и ощущений. Вражда молодежных группировок, массовые драки здорово отравляли казанскую жизнь той поры, заметно влияя на духовную атмосферу города. Народ вокруг постоянно пугал друг друга бесконечными страшилками, начинавшимися одинаково: «возвращался (возвращалась) поздно вечером домой…».

Определение «казанский феномен» появилось позже, при Горбачеве, в период «перестройки и гласности», когда я уже проживал в Сибири. Почему-то эта тема очень полюбилась журналистам и телевизионщикам, постоянно представлявшим родной город в нелицеприятном свете, как будто ничего позитивного в Казани вообще не происходило. Тогда по телевидению и в прессе, после информационного воздержания «застойных» времен, вообще считалось нормой смаковать негатив. Вытаскиваешь «чернуху», «льёшь грязь» в глаза и уши сограждан – значит, идешь «в ногу со временем». Гласность же!

Безусловно, не замалчивать, освещать негативные явления жизни, призывать бороться с ними – показатель гражданской зрелости общества. Но всё хорошо в меру: тот период остался в памяти, как всеобщее низвержение основ и принижение значения почти всего, что было создано поколениями советских людей, сопровождавшееся мазохистски упоительными самооплевыванием и самобичеванием.

Всегда бесило, когда кто-то, узнав, что я из Казани, сразу начинал «давить на мозг», задавая вопросы про гопников типа: «А правда, что у вас в Казани…» или, еще «лучше»: «…у вас, у татар…» В Новосибирске хулиганья, конечно, хватало, но массовых драк, войн группировок, как в Казани, в