Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Как только закрыла она бессонные глаза, так перед взором залитое слезами пригожее личико Сергея явилось. А тут ещё и ветви черёмухи под лёгким ветерком вкрадчиво зашумели и, как будто бы костяшками пальцев, застучали в слюдяное окно. Аграфёна в ночной льняной сорочке белой змейкой соскользнула с края постели, на ощупь накинула на голые плечи полушалок и бесшумной тенью исчезла за дверью. Стремительной береговой ласточкой, едва касаясь босыми ногами взрыхлённой почвы, она летела к задней калитке огорода. Навстречу ей с травы поднялась чёрная тень Сергея, и Аграфёна безоглядно и бездумно пала в распахнутые объятья соблазнителя…

Домой возвращалась перед рассветом. Блудливой кошкой прокралась в избу, потихоньку полезла в осквернённую супружескую постель. Константин потревоженно заворочался, расклеил сонные веки, буркнул:

– Ты чё это, Фенька, как лягуха холодная?

Аграфёна замерла, сердце ухнуло в пятки, но она совладала с дрожью голоса и как можно безразличней ответила:

– Во двор в уборную до ветру[89] ходила.

Он вновь захрапел, а она дрожащими пальцами натянула на себя одеяло.

Утром Аграфёна пришла к бабке Федотье, пожаловалась на бессонницу и выпросила макового отвара. Теперь постылый муж ночами спал беспробудно, а любовники уже с приходом холодов встречались в бане во дворе Аграфёны Шапошниковой.

Глава четвёртая

Рогач

Недаром говорят, обман на тараканьих ножках ходит. Жидки они, того гляди обломятся. А ещё народ говорит: «Сколь верёвочке не виться, а кончик всё одно виден будет».

Расцвела Аграфёна. Глаза светились, как у кошки в темноте. В избе домовничала, песенки под нос мурчала. К мужу притворно ластилась, а в руки не давалась. А Константин всё чаще к бутылочке стал прикладываться. Всё-то ему внезапно почившая маменька вечным укором мерещилась. Молодухе же это на руку. Вернётся супруг от соседей Мальцевых поздно, пьянёхонький в стельку, и дрыхнет беспробудно до утра.

И в этот февральский вечер Константин еле добрёл до кровати, упал косматой бородой в вышитые крестовым узором подушки, поелозил грязными сапогами по белой простыне и захрапел. Так и не притронулся к похлёбке с маковым отваром. Ближе к полуночи Аграфёна ещё раз нагнулась над лицом Константина, удостоверилась: «Беспробудно храпит благоверный». Оделась, прихватила с собой лоскутное одеяло, приоткрыла дверь, прислушалась к густому мужниному храпу и выскользнула за дверь.

Морозило. Черноту ночного неба проткнули острые льдинки звёздочек. А из этих дырочек густо сыпалась и сверкала в лунном свете серебристая пыльца снежинок. Над печными трубами натопленных изб белыми столбами стояли плотные дымы. И над баней Шапошниковых тоже вился тоненький, вкрадчивый дымок. А задняя калитка из огорода во двор была распахнутой. От неё полузаметённые порошей ямки следов. Аграфёна счастливо улыбнулась догадке: «Знать, уже любый давненько меня поджидает». Шагнула с крытого со столбами крыльца в рыхлый сугроб и заспешила к бане, взрывая кожаными черками с холщовыми голяшками свежевыпавший искристый снег и оставляя за собой глубокие борозды.

Константин проснулся внезапно, словно чёрт его локтём в бок двинул. Похмельно гудела голова, в рот точно кошки нагадили, мучила жажда. Не открывая глаз, рыкнул:

– Фенька, воды подай!

Но в последнее время такая услужливая жена не только воды не принесла, а даже голоса в ответ не подала. Разлепил веки, пошарил рукой по постели. Пуста рядом супружеская половина. Одеяло с жёниной стороны откинуто, даже простынь выхолодилась. Поднялся, качаясь добрёл до кухонного шкафчика-блюдника, жестяным ковшом зачерпнул из берестяного жбанчика тёплый травяной взвар. В голове немного прояснело. Сел обратно на кровать, стал строить догадки: «Может в «скотной» половине ягнят проведует?» На днях пёстрая овца объягнилась и пала. Сироток Аграфёна выхаживала в избе, а потому часто ходила ночью поить их из рожка коровьим молоком. Он встал, вышел в сени, заглянул в «скотную» половину избы-связи. Никого. Слабый огонёк на скрученном фитильке сального жировника тускло осветил брошенную на чистые сухие плахи дряхлую, почиканную молью рванину овчинного тулупа. Константин нагнулся и нащупал в её шерсти четыре комочка влажных ягнят. Они, дрожа, потыкались мокрыми мордочками в его ладонь. Хозяин нагнулся и заботливо укрыл их старыми домоткаными половиками.

Снова лёг в кровать и стал поджидать жену: «Поди-ка в уборную подалась?» Уже и вздремнул было, а супруги всё нет и нет. Подивился: «Эт скоко в нужнике-то можно сидеть?»

И тут же вспомнил о супоросной свинье с тяжело обвисшим брюхом и набрякшими сосками, которая в последнее время поскучнела, беспокойно хрюкала и всё больше заваливалась на бок в стайке. Он не на шутку встревожился: «Не вздумала ли хавронья неурочно пороситься? Надо пойти глянуть, не нужна ли помочь Аграфёне?»

Нахлобучил на голову чёрную мерлушковую ушанку, накинул на плечи собачью доху и вышел на крыльцо. Огляделся. От крыльца избы следки тянулись не к стайке, а к бане. Над баней же дымок из трубы курился, в окошке свеча теплилась. Константин озадачился: «С каких это щей вдруг дуре-бабе посреди ночи баню топить приспичило? Чой-то здесь нечисто». Подкрался к оконцу, глянул и оцепенел: на полке его бесстыдница-баба с поселенщиком Макеевым блудным делом занимается. Дикая ярость крутым кипятком шибанула в голову мужику. В голове бестолково замельтешили злобные мысли, жалючие, как раздражённые шершни в разворошённом гнезде: «Даже дверь на крючок не закрыли, срамники! Даж окно не занавесили! Прибью-ю-ю потаскуху! Придушу блудодея!» Он одним ударом дюжего кулака распахнул дверь и, тяжело дыша, ввалился в баню. Рыча, с налитыми кровью глазами, растопырив длинные руки, пошёл враскачку на побледневшую парочку.

Первым опомнился Сергей. Он соскочил с полка и заметался из стороны в сторону. Истошно взвизгнув, Аграфёна рванулась к мужу и вцепилась в косматую бороду. Отчаянно свирепая и безудержная, как рысь когтила ногтями его волосатую грудь. И подарила растерявшемуся любовнику спасительные минуточки. Сергей ужом скользнул под руку разъярённого мужика в проём двери и бросился во мрак двора. Константин же, одной рукой отталкивая намертво вцепившуюся в него жену и волоча её за собой, другой судорожно нашаривал у каменки кочергу, в бессильном бешенстве наблюдая, как соперник босиком, без портков, в одной исподней рубахе сверкнул в лунном свете голым задом и сиганул в низкую калиточку. Затем одним прыжком перемахнул через груду жердей и брёвен, заготовленных хозяином для пристройки к «чистой половине» избы, и, оглядываясь и петляя, как пуганый заяц, огородами побежал к дому сотника. Тогда Константин с силой отодрал аграфёнины руки от себя, нащупал в поленнице полено и запоздало метнул его вдогонку трусливому хахалю, а оттого совсем осатанел. Сгрёб жену за грудки и тряхнул так, словно хотел вышибить из неё дух. Взревел