Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Да на ково ты позарилась-то? Меня – вечного сибиряка[90] на бродячую посельгу[91] променяла! На вшивого гашника![92]

Швырнул обмякшую бабу в снег и жестоко, до полусмерти избил изменщицу-жену. Молчком, стиснув зубы, каталась по окровавленному снегу Аграфёна, и ни стона, ни мольбы о пощаде не услышал на этот раз от неё Константин.

На следующий день он прихватил брошенные сбежавшим полюбовником портки, шикарную рысью шапку-долгушку, франтовскую сборчатую сибирку, щегольские сапоги с подбором и пошёл на разбор к сотнику. Только подошёл к большому дому с четырехскатной крышей, а навстречу ему из широких резных ворот в медвежьей дохе важно шествует сам Ефим Игнатьвич Лыткин. А рядом с ним юлит и угодливо в глаза выборному заглядывает захребетник-ссыльнопоселенец. А одет теперь Макеев в плохонький полушубок, на ногах старые бродни, на голове не по погоде обшарпанный картуз. Швырнул Константин ему под ноги оставленные в позорном бегстве вещи, мол, нам чужого не надо, и, слова лишнего не говоря, гвозданул кулачищем по зубам. Сцепились соперники, словно петухи. Сотник рот от изумления разинул:

– Вы што, мужики, посдурели?

Но те только сопят, по земле катаются и волтузят друг друга. На драку любопытники сбежались. Тут Лыткин спохватился, вспомнил о своих обязанностях сотника, грозно нахмурился и велел сельчанам разнять драчунов. Мужиков растащили в разные стороны, заломили руки за спины и поволокли на сборню[93] вершить народный суд над нарушителями сельского мира. Стал сход допытываться у буянов:

– Пошто хвощитесь-то? Почто вас мир-то не берёт? Почто вражба такая?

Отвернулись непримиримые враги друг от друга. Молчат оба. Сергей Макеев глаза в сторону отводит. Полюбовнику совестно прошлую ночь вспоминать: «Срамота-то какая! Скакал, как заяц, от этого желопупа[94] с голым задом по чужим огородам. Слава богу, никто не встренулся. И ночь-то такая лунявая была, хуть иголки подбирай. Так и крался дурак дураком задворками, срам ладонями прикрывал. Ладно, что квартирую у Ефима Игнатьевича не в дому, а в отдельной избушке за огородом. Узнает кто про тако позорище, высрамят до смерти! Да и сотник уж больно строг. Сразу со двора сгонит. А я тока-тока к нему в доверенные пристроился. Службишка-то при Лыткине не тягостная, не хлопотная. Знай, держи нос по ветру и угадывай, что хозяину повадно».

Константин же ненавистно косил в его сторону глазами, скрипел зубами, стискивал челюсти так, что желваки на скулах твёрдыми буграми вздулись. Ему тоже стыдно признаваться, что вертлявый ссыльнопоселенец огулял его жену: «Нет, не из таковских я, чтобы дать себе на ноги топор уронить! Мы ишо посмотрим, кто кому в кашу плюнет! Пусть тока разинет пасть поизгаляться надо мной и рогачом назвать прилюдно! Удавлю на месте, а там хуть в чурьму!»

Бились, бились с ними уважаемые старики и степенные мужики, но ни слова из обоих не выдавили. Тогда сельское общество порешило:

«Отодрать обоих розгами пресильно, чтобы впредь было не повадно кулаками махаться».

Растянули обоих на бальберте[95] и от всей души выпороли, приговаривая: «Терпите, мужики, по мирскому установлению за вашу провинку сельское общество правёж чинит!»

Глава пятая

Смертный канун

С этих пор и вовсе свету белого не взвидела Аграфёна. Муж смертным боем бил за малейшую провинку, со двора ни на шаг не выпускал, а коли уходил куда недолго по временным хозяйственным надобностям, жене кисти рук бечевой туго перетягивал и за косы к спинке кровати привязывал.

В этот день с утра прибежал к ним выхрещенный[96] ясашный[97] инородец Кайбальского улуса Пипел Питежев. Он без смущения пригнездился у порога, костлявые ноги калачиком свернул. Простодушно разулыбался угрюмому чалдону худеньким личиком. Смуглая кожица собралась в сеточку незатейливых морщинок, а в узеньких бесхитростных глазёнках замельтешили ласковые светлячки.

– Дравствуй, Коста. Моя каровий пастух Ильи Мальцева. У хозяина говорка была, што у тебя табашный гаршок есть.

Тут он вытащил из-за пазухи длинную трубку, выразительно постучал ею об пол, демонстрируя отсутствие табака, и с огорчением покачал головой:

– Чох[98] табак. Мой без табака совсем плохой.

Затем просительно добавил:

– Коста, дай гаршок. Тебе моя говорка спасиба будет.

Увидев, как насупился домохозяин, огорчённо покачал головой и значительно огладил жидкую седенькую бородёнку:

– Мой – старик с белой сагал. Худо никому не делал. Христос знат, потом обратно принёсу.

Он, не вставая с места, подкрепил свою просьбу, неловко перекрестившись на икону в красном углу.

– За спасибо, харакчы[99], и прыщ на заду не вскочет, табаку потом жменьку, другую отсыпешь, – нелюдимо буркнул Константин и рыкнул: – Фенька, принеси горшок из кладовки, в котором я завсегда табак смолю. На нижней полке стоит. Да живо мне!

И подозрительным взглядом проводил бабёнку со следами незаживающих синяков на бледном лице. Аграфёна молчаливой тенью скользнула мимо него в сени. Она вынесла глиняный закопчённый горшок, подала старику. Не поднимая глаз, убралась в «скотную» половину избы пестовать ягнят.

Старик обрадовался, схватил горшок под мышку и засеменил к выходу, торопливо кланяясь прижимистому чалдону:

– Давай бох здоровья, Коста.

А Константин вдруг засобирался, запряг гнедого мерина, в возок кинул топор и мёрзлую освежёваную козью тушу, погрузил мешки с зерном. Жену запер в избе, дверь снаружи задвинул на чугунную щеколду. Ворота заплотного двора заложил доской-подворотней, наклямку[100] воротчиков замотал бечёвкой и поехал в Минусинск на базар. К вечеру удачно расторговался. По дороге домой завернул в лавку-винополку. Там столкнулся с Макеевым, который прибежал прикупить лампасеек, чтобы лакомить девок на тырле. Константин резанул его мрачным взглядом, грубо двинул крепким плечом ссыльнопоселенца и оттеснил от прилавка. Оробевший Сергей безропотно уступил ему очередь. Чалдон вытащил из кармана собачьей дохи пёструю тряпицу с комом мятых червонцев и, бахвалясь, небрежно бросил рубли лавочнику:

– Две бутылки хлебного вина.

Лавочник угодливо прогнулся:

– Не угодно-с ещё чего? Лампасеек, пряников печатных?

Мужик злобно покосился на соперника и, отрицательно мотнув головой, рассовал бутылки по карманам. Разворачиваясь к выходу, нарочно припечатал носок щёгольского юфтового сапожка чугунной тяжестью ступни в грубом кожаном ичиге[101]. Ухарь скривился и мстительно посмотрел в спину уходящего мужика.

Поздним вечером Константин вновь запер жену на щеколду, прихватил купленные бутылки и отправился к Мальцевым.

У Ильи, весёлого, разбитного мужика, не застал в избе инородца и заворчал:

– Где твой батрак? Упёр горшок табашный и с концами. Притырил поди, выхресть косоглазый.

Сосед спрятал смешок в русые усы, прищурился и дружески хлопнул Константина по плечу:

– Да ты никак браниться пришёл? Да энто