Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

там со своими козельцами, а всем нашим служилым людям велел сказать, что неволить никого не станет: кто, мол, хочет ему служить, он того примет и будет милостив, а кто не хочет, – тому полная воля. С воеводами и с детьми боярскими говорил он особо, был с ними ласков и просил не оставлять без защиты родную землю. И тогда, посовещавшись промеж собою и памятуя наставления твои, почти вся дружина наша порешила, покуда ты не вернешься, служить новому князю.

Тит Мстиславич, после того случая в Козельске, сделался тихий и смирный, стал не столь прижимист и все больше Богу молится да беседует с попами. Велел заложить в Карачеве новую церковь, во имя святого мученика Трофима, чья память празднуется в тот злоключивый день двадцать третьего июля. Ну, помаленьку все будто обтерпелись, и жизнь пошла своим чередом. Тита Мстиславича в народе не вельмн любят, ибо порядки при нем возвернулись старые, того, что делал для людей ты, он не делает,– но все же, говорят, князь он смирный и с ним ладить можно.

Княжич Святослав находится при нем, в Карачеве и ему соправительствует, а молодших сыновей рассадил он по уделам: Ивана в Козельск, а Федора в Елец. К слову, Иван Титович женился на дочери рязанского великого князя. В Волхове ныне никого нет, и в Звенигороде княжит Федор Андреич. Про него сказывают, что князь он хотя и молодой, но хороший, не в отца, и народ его любит.

– А как Алтухов? Добро ли ему воеводится у нового князя?

– Нет, воеводство он почти сразу оставил. Сам он мне о причине того не рассказывал, но говорил Лаврушка, что у него с княжичем Святославом с первых же дней приключился неполад, от которого все и пошло: княжич худо сказал о тебе а Семен Никитич не стерпел и ответил что-то для него вельми обидное,– вроде того, что он, Святослав, у такого князя, как ты, и конюхом быть недостоин. Опасаясь недовольства карачевской дружины, тронуть его они не посмели, но от воеводства он отказался сам и сейчас живет на покое, в своей вотчине. Говорит: покуда я отдыхаю, а вот возвратится князь Василий Пантелеевич, и делов у меня опять будет немало.

– Кто же ныне на его месте главным воеводой? Не Гринев ли?

– Нет, Гриневу они не дюже доверяют. А на место Семе на Никитича поставили козельского боярина Казаринова. Вестимо, в дружину ввели кой-кого из козельских боярских детей, будто на замену тем нашим, которые ныне от службы ушли.

– А кто же ушел-то?

– Допрежь всего Лукин и Софонов. Алтухову они сказали, что, будучи с тобою в Козельске, добро уразумели суть дела и воровским князьям служить не хотят. И еще до приезда Тита Мстиславича оба уехали в свои вотчины.

– Ну, а обо мне как там наши друзья мыслят? Что делать-то станем? Неужто ничего не может присоветовать мне Алтухов либо Шабанов?

– Оба они в том согласны и думают так: когда помрет хан Узбек, а этого ждут с часу на час, ибо он, говорят, вовсе плох, тебе надобно будет, не теряя дня, скакать и новому хану, поведать ему о неправде, что над тобою учинили, и просить ярлык на большое княжение в Брянске, с тем чтобы под твоею рукой был и Карачсв, с уделами. Брянский народ, со своей стороны, пошлет о том челобитчиков в Сарай. Всякий новый хан поначалу бывает милостив, и ярлык он тебе даст, в том не сумневайся. И тогда, вокняжившись в Брянске, ты, коли захочешь, можешь Тита Мстиславича с карачевского стола вовсе согнать либо оставить его в Карачеве, как твоего удельного князя.

– Бодай его корова, пускай сидит! Я его не трону, ежели он не станет чинить мне помехи в разумном устроении земли пашей. Я ей мир и покой хочу дать, а не новые супри да усобицы. Ну, а что еще? Как там Лаврушка?

– Лаврушка живет неплохо. Воротившись домой, он уже нашел там сына,– ведь Настя была на сносях, когда мы выезжали в Орду. В твою честь окрестили мальчонку Василием. Сейчас ждут второго.

– Видать, не теряют времени! А о моей женитьбе ты там сказывал? Что говорят Алтухов и Шабанов?

– Да ничего, за тебя рады. Семен Никитич было пожалел, что не на русской княжне ты оженился, но когда я ему рас сказал, какова есть наша княгинюшка, он молвил: то добро, что ты такую не упустил.

– А об Аннушке ты, ненароком, ничего не слыхал? – помолчав, спросил Василий.

Слыхал, неохотно ответил Никита.– Жива и, кажсись, здорова. Лаврушка сказывал,– видят ее люди лишь по большим праздникам, в церкви. А в усадьбе у нее никто не бывает, да и сама она никуда не кажется.

– Ладно… Теперь сказывай, что деется на великой Руси?

– На Руси нового случилось изрядно. И многих князей, коих ты знавал, сегодня уже нету в живых. Допрежь всего, нынешней весной преставился великий князь московский, Иван Данилович. Перед смертью принял он схиму и, говорят, трепетал Господнего возмездия за тяжкие свои грехи. После его кончины поехали в Сарай, домогаться ярлыка на великое княжение над Русью, четыре князя: старший сын покойного, Семей Иванович, тверской князь, Константин Михайлович, суздальский – Константин Васильевич, да ярославский, Василий Давидович. Каждый из них свою надежду имел, но только Узбек сразу же дал ярлык Семену и всячески обласкал его, а прочие воротились несолоно хлебавши. Правда, суздальский князь получил обратно Нижний Новгород и теперь, сказывают, готовится перенести туда свой стол из Суздаля.

– А не слыхал ты, каких князей казнили в Сарае за прошлой осенью и за что?

– Великого князя тверского, Александра Михайловича, и старшего сына его, князя Федора. Калита на них не раз ложно доводил Узбеку всякие небылицы, и княжич в те норы находился в Орде, с оправданиями своего отца. По осени хан вызвал в Сарай самого князя Александра Михайловича и учинил им обоим суд. Но ни малой вины на них не нашел и хотел отпустить с миром. Сведав о том от саранского епископа, Иван Данилович Московский тотчас прислал в Орду своего сына Семена, не знаю уж с чем, во только по его наущению Узбек обоих тверских князей предал лютой смерти.

– Кто же ныне княжит в Твери?

– Константин Михайлович, брат убиенного князя. Но он боится Москвы, как черт кадила, и во всем ей покорен.

– Еще бы ему не бояться, коли она Узбековыми руками, почитай, весь род его перевела! Ну, а в Смоленске что?

– Там тоже