Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

возраста. Посреди помещения, в круглой ямке, обложенной камнями, горел костер; прямо над ним в кровле было сделано отверстие для выхода дыма. Значительная часть его все же оставалась внутри, однако, если человек сидел, дым его не особенно беспокоил, ибо клубился выше, над головой. Обстановку дополняла лежавшая на земляном полу лошадиная шкура и несколько набитых овечьей шерстью подушек, служивших сиденьями.

Бий – среднего роста мужчина лет пятидесяти, с плоским лицом и приплюснутым носом,– был одет почти по-татарски, только его войлочная тюбетейка имела какую-то странную форму, загибаясь по бокам, наподобие крылышек. Из четырех его жен одна выглядела почти старухой, остальные три были совсем молоды и, несмотря на широкие лица с слегка раскосые глаза, довольно миловидны. Жили они, по-видимому, дружно и проворно хозяйничали, помогая одна другой.

Пока Василии и Никита старались наладить разговор с оробевшим хозяином, женщины приготовили еду и угостили нежданных гостей самыми изысканными из своих национальных блюд, одно из которых они называли «баш-бармак», а другое «чур-наря». Пили «айран» – напиток, похожий на кумыс, но сделанный не из кобыльего, а из козьего молока. К трапезе подошли еще два взрослых сына хозяина и какой-то старик, видимо его родственник.

Беседа не клеилась, так как башкиры, из почтения к столь высокому гостю, старались хранить молчание и ни о чем не спрашивали, а на вопросы Василия о их жизни и быте отвечали коротко и неопределенно, явно боясь, что сказанное может послужить им во вред. Однако под конец, видя, что Василий держит себя просто и доброжелательно, они несколько осмелели, а когда он заявил, что не собирается гнать их из своего улуса или облагать данью, – их натянутая угодливость сменилась искренним радушием. Особенно заметно его проявляла старшая жена бия.

*Б а ш– б а р м а к – вареное тесто с мясом.

**Ч у р– н а р я нечто похожее на татарские чебуреки)

Когда дождь прекратился и можно было ехать дальше, Василий, желая чем-либо отблагодарить хозяев и чувствуя, что денег они не возьмут, снял с пальца золотое кольцо с рубином и протянул его этой женщине. Она, видимо пораженная такой щедростью, витиевато его благодарила, беспрерывно кланяясь, а когда он вышел наружу и уже готовился сесть на коня, быстро подбежав, сказала:

– Да сохранит Аллах на долгие годы твою славную жизнь, добрый господин! Но ты и сам береги се. У тебя есть коварный и бессердечный враг, и он близко, бойся его!

– Кто же этот враг? – спросил изумленный Василий,

– Убирайся прочь, старая кобыла! – закричал и в это мгновение бий, стоявший тут же, и женщина тотчас юркнула в кош, – Не слушай ее, пресветлый хан,– добавил он, обращаясь к Василию. – Она уже года два как потеряла разум и всем, кто ей попадается на глаза, говорит то же самое, что сказала тебе. Поезжай спокойно, и да сопутствует тебе Аллах! Никто здесь не захочет и не посмеет поднять руку на твою священную особу.

Василию слова бия показались достаточно убедительными, и вскоре он совершенно забыл об этом происшествии.

Возвратившись из этой поездки, которая продолжалась недели две, Василий сразу же взялся за достройку заложенного им городка. Он был уверен, что ему не придется долго здесь жить, и всеми своими помыслами стремился на Русь. Но его страстная натура требовала деятельности, к тому же хотелось оставить но себе какую-то вещественную память в этих диких местах, пусть и не надолго отданных ему прихотью судьбы.

Было поставлено еще десятка три домов, причем, в соответствие с опытом минувшей зимы, их теперь делали лучше и теплее. Хотя сейчас он был и ненужен,– на реке сделали причал, который, по мнению Василия, мог пригодиться в будущем. Вал вокруг города подняли повыше и начали ставить на нем солидный тын из заостренных наверху бревен, сажени в две высотой.

– Когда же наш дворец начнешь строить? – полушутя – полусерьезно спросила однажды Фейзула. Она знала, что ее муж всем сердцем стремится к себе на родину и здесь оставаться не думает, да и сама она привыкла желать того, чего он желает. Но в глубине души Фейзула побаивалась переселения в этот неизвестный ей мир, где для всех, кроме Василия и Никиты, она будет чужой и для нее все, кроме них, будут чужими. И временами, сама себе в том не признаваясь, она почти надеялась, что обстоятельства заставят их остаться навсегда здесь, где так хорошо и спокойно можно прожить вдвоем с любимым мужем, в привычной обстановке на лоне ласковой и щедрой природы.

– А вот погоди,– ответил Василий,– коли в этом году не выгорит мое дело и надобно будет ожидать еще, тогда уж на то лето беспременно и о своем жилье подумаем. Только я камня не хочу,– поставим себе деревянные хоромы, как на Руси. Они будут и теплее и краше, сама увидишь.

– Я и хочу деревянные. Чтобы тебе было привычно и ты бы не так тосковал по своей земле.

– Спасибо, солнышко, за ласку твою и заботу. Уж я такие хоромы сделаю, что и ты в них о своем шатре позабудешь!

– В следующем году уже и сын тебе помогать будет. Смотри, какой большой вырос!

– Ванюха мой! – воскликнул Василий, беря на руки сына и щекоча бородой его смуглые щечки. – Растешь, как гриб после дождя! И какой же ты синеглазый, шельмец! Скажи, где хочешь княжить, – в старом или в новом Карачеве?

Малыш смотрел на отца серьезным, сосредоточенным взглядом, потом, – как бы поняв,– расплылся в широкой улыбке, показывая свой, единственный пока зуб.

Глава 55

Знаю дела твои. И вот, я открыл перед тобою дверь, и никто не может затворить ее. Св. Иоанн Богослов

Стояли уже жаркие дни июля, когда случилось наконец долгожданное событие. Однажды, в тихий безоблачный вечер, когда последние лучи заходящего солнца золотили верхушки тополей, Василий отправился на вечерний клев в свою любимую заводь, чуть ниже городка. Здесь, зеленым дождем свесив в воду свои гибкие ветви, стояло несколько старых, кряжистых ив; густые заросли камышей подступали вплотную к противоположному берегу Миаса, а слева в него впадала какая-то безымянная речка, сплошь заросшая водяными лилиями. Этот тихий уголок манил и завораживал путника своею благостной красотой, к тому же тут водились крупные стерляди, и часто здесь отдыхавший Василий вскоре пристрастился к ужению. Оно действовало на него успокаивающе, и за этим занятием он привык обдумывать предстоящие ему дела.

На этот раз, едва он расположился под деревьями в забросил удочки,