Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

сплошной камень, замешанный из глины и песка. Местных повстречали. Они говорят, тут уже два года стоит засуха. И зимы бесснежные, а с весны начиная, сушь наваливалась. К лету словно на сковородке сидишь. Одно спасение – ночь, но и та не особо помогает. Чуток становится попрохладнее, а утром начинается пекло.

Он сидел, прислушиваясь к редким выстрелам и очередям со стороны фашистов. Как Егор Ромашов сказал, мол, заботятся, суки рваные, чтобы мы не уснули. Вот покоя не дают. Ну и ладно. Нам еще лучше. У них меньше патронов останется, а мы свои побережем. Нам они еще пригодятся, когда в наступление пойдем.

– Роман Петрович, а когда пойдем-то? Все задом и задом… Пора бы упереться да дать этим фашистам дрозда, чтобы бежали до самого Берлина, а то и дальше.

– Не боись, Васька, мы долго запрягаем, а уж запряжем, так и рванем. Но, видать, упряжь не подберут, ежли пятимся и пятимся. А фашисты пытаются нам на нервы действовать этими выстрелами. Да тока забыли, у нас не нервы, а канаты. Ничего, мы еще отыграемся на них.

Солдат поднял голову и прислушался. Издалека донеслось курлыканье. И в вышине заметались несколько журавлей, а потом устремились в небесную даль.

А пока фашисты даже из пушек да минометов постреливают. От этой стрельбы никакого толка нет, а вот снайперы достают. Охотились снайперы. Сволочи, не дают голову поднять. Так недолго приучиться на полусогнутых ходить, и взгляд в землю. Чуть поднимешь бошку, тут же выстрел. Ладно, если успел скрыться, а так чмокнет, и нет солдата, зато есть свежий холмик с табличкой, на которой имя и фамилия, год рождения, да место рождения, если знали, а не знали, так писали, что лежит тут Василий Иванов, родом из Ивановки, что под Курском стоит – и все на этом…

Николая не брали на войну. Трех сыновей забрали. Двух близнецов и поскребышка, как называли младшенького. Жена умерла после родов. Все беспокоилась перед смертью, как он будет на ноги ставить мальцов. Все же три сына. Он как бы посмеивался, о чем говоришь, Надюха? Какая смерть? Ты отлежишься и поднимешься. Мало ли хвори в жизни бывает. И эту одолеешь. Но, видать, правду говорят, что человек чует свою смерть. И Надежда знала, что помрет. Все заставляла его приготовить смертную одежку. Бабку Анисью покликала. С ней шепталась. А та только головой кивала и уходила, взглянула на Николая и покачала головой, то ли жалела, то ли думала, как с мальцами управится. Недели не прошло, Надюха померла. При нем померла. В сознании была. Обо всем говорили, а тут она замолчала. Взглянула на него, аж внутри огнем заполыхала, а потом говорит:

– Пойдем со мной, Коленька… Там лучше…

– Куда пойдем? – он оглянулся на замерзшее окно. – Там же метель недуром завывает, а ты – лучше…

– Не хочешь со мной пойти, тогда одна уйду…

Сказала и затихла.

Николай сидел возле нее. Думал, уснула. Руку поглаживал. Прислушивался к ветру за окном. А потом взглянул на нее, а она не дышит. Так и ушла – тихо и незаметно…

Едва началась война, сыновей забрали на фронт. В первые же месяцы войны пришли казенные бумаги, что двое сыновей пропали без вести, а поскребышек, Алешенька, погиб смертью храбрых на поле боя. И закружился журавушка над домом, словно просил, чтобы его пустили. Но Николай лишь махнул рукой. Лети к своей семье. И журавушка заметался над ним, мол, зачем прогоняешь, а потом печально закурлыкал и подался в сторону реки, но часто кружил над домом, словно смотрел, как Николай живет, и все звал и звал…

А потом письмо принесли от командира, что Алешенька, будучи раненным, остался прикрывать отход своих товарищей. До последнего патрона сражался с ненавистным врагом и погиб как герой, подорвав себя и фашистов гранатой. И мелко приписано, что его представили к награде, а к какой – непонятно, уголок стерся. Жальче всего было Алешку. Всегда жалеют последнего, а он еще на жену был похож, как лицом, так и характером. И не сберег. А с другой стороны, что он мог сделать? На фронт не отпустить? Землянку выкопать и чтобы всю оставшуюся жизнь прятался там? Так не должно быть! Среди Ерохиных не было трусов и предателей. И не будет!..

– О чем задумался, Николай? – пригнувшись, подошел усатый Кузьмич, даже постарше его будет, а гляди же ты, не хуже других воюет. – О чем думаешь, Кольша? Давай закурим. Одному не курится. А вдвоем все веселее даже эту заразу смолить.

Сказал, достал кисет, и они принялись сворачивать цигарки.

– У меня думка одна – это сынки мои, – попыхав цигаркой, сказал Николай Ерохин. – Жальче всех младшенького, Алешку, который журавушкой поднялся в синь небесную и смотрит оттуда на родного папку. Геройски погиб, как командир написал. А ведь Алешке всего двадцатый год шел. Он же добровольцем ушел на войну. Вот откуда в нем столько храбрости – не понимаю… Раненный, и остался товарищей прикрывать, да еще себя и этих сволочуг – фашистов – подорвал гранатой. И могилку не найдешь. Может, фашисты втоптали в грязь, что осталось от него, а может, дикие звери порастащили косточки. И не найти его. Ночами ко мне приходит. Стоит и улыбается, а сам светлый такой, аж светится. И жинку вижу рядом с Алешкой. Встретились мамка и сын. А вот старшие сынки ни разу не приснились. Без вести пропали. Может, они живые, как думаешь, Семен Кузьмич?

И взглянул на пожилого усатого солдата.

– Может, и живы они, – закряхтел Кузьмич и рукой принялся разгонять густой дым, а то, не дай бог, немцы пальнут мину – и каюк обоим. – Сам знаешь, что творилось в первые месяцы войны. Неразбериха была. Никто не знал, куда двигаться. Один кричит – в ту сторону, а другой – нет, вон туда, а третий вообще говорит, что сдаваться нужно. Ну, таких – третьих – быстро к стенке ставили, если попадали в руки. Но сынки могли в плен попасть. Раненные, без памяти, или в окружение попали и их взяли в плен, а может, к партизанам прибились и воюют с немчурой. Кто знает… Ведь их же среди убитых не было. А значит, есть надежда, что они живы. Время придет, и они объявятся. А ты верь в это, Николай. Человек без веры – это не человек, а скотинка безмозглая. Вот и верь!..

Он затянулся, зашелся в кашле. Сплюнул на сухую землю и замолчал, о чем-то