Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

У Николая сердце сжалось, когда подняли молодую женщину, а под ней была маленькая девчонка, которая смотрела на них открытыми мертвыми глазами, в которых было удивление, боль и еще что-то, от чего душа заныла и хотелось завыть – громко, протяжно и больно. Мать, у которой не смогли разжать руки. Одним осколком – и сразу две жизни сгубили. Так и схоронили мать и дочку вместе…

Николай заелозил в окопе, устраиваясь поудобнее. Да, до конца дней своих будешь вспоминать эту проклятущую войну, всякий раз станешь провожать взглядом журавлей в небе, и сердце будет сжиматься от печального курлыканья. И до последнего своего часа будут приходить по ночам пгибшие ребята. И будешь подниматься в атаку вместе с ними, и в который раз будешь смотреть, как они погибают. Погибают, чтобы ты, Николай Ерохин, остался живым. И Николай заскрипел зубами, замотал головой и застонал протяжно и знобко.

Николай пошевелил сухим языком. Пить хотелось. Обещали воду подвезти, а что-то до сей поры не торопятся. Он прислушался. Со стороны фрицев слышен рев танков. Правда, видать, первыми танки пойдут. Посмотреть бы, да не выглянешь. Снайпер быстро в лоб чмокнет. Наши охотились на них. Вроде всех постреляли, ан нет, снова повылезали и на каждое движение стреляют и стреляют. Только и слышно, как пули посвистывают. А бывало, рявкнешь «Ура!», да еще так протяжно, вот уж фашисты открывали огонь. Кто во что горазд – стреляли. А наши разведчики сидят и крестики рисуют на картах, где и что у тех находится. А потом уж наши артиллеристы начинали стрельбу.

– Танки гудят, – кивнул он и ткнул пальцем, а потом вытер лицо, размазывая пыль по нему. – Видать, пойдут на прорыв. Командир сказал, что хватит отступать, пора упереться. Вроде пополнение должно прийти. Значит, будем драться до последнего. Правда, против танков с винтовкой не попрешь. Эх, гранаток бы побольше да пушечек, тогда бы посмотрели, чья возьмет. Но ничего, в нас столько злости накопилось, что мы с голыми руками на них пойдем, чтобы этих сволочей прогнать с родной земли. И прогоним!

Николай вздохнул и нахмурился. Неподалеку в бруствер окопа чмокнула пуля. Снайпер. Видать, где-то на холме укрылся и садит, покоя не дает. Ничего, и до них доберемся.

– Ну, драться – не рюмки за столом опрокидывать, – разглаживая усы, сказал Кузьмич. – Это от рюмок можно упасть, а нашего брата попробуй свали в драке. Посмотрим, кто кому холку намылит. Не они первые, кто совался к нам, и всем досталось на орехи. И с этими справимся, когда время придет…

Он вытащил кисет, развязал, заглянул и сокрушенно покачал головой – маловато табачку осталось.

Николай достал свой кисет. Ткнул локтем Кузьмича и протянул ему. Тут же к кисету потянулись солдаты, сидевшие с ними. С куревом было туго, а Николаю повезло, когда они проходили деревню. Какая-то сердобольная старуха, стоявшая возле дороги, всматривалась в лица солдат, словно искала мужа или сыновей, неожиданно протянула Николаю туго набитый кисет, перекрестила его и, опираясь на клюку, потихонечку зашагала в сторону околицы.

– Ну хватит, хватит, – заворчал Кузьмич. – Вон, руки загребущие! Свой бы так не крутили, а тут дармовой достался. Вот и норовят в палец толщиной скрутить.

И принялся быстро завязывать кисет.

– Пусть курят, – вздохнул Николай. – Может, в последний раз цигарку крутят. Слышите, танки в лесополосе? Наверное, к атаке готовятся. День и ночь ревут и ревут. Все больше и больше подходят. Готовятся, сволочи! Ничего, и мы не лыком шиты! Долго запрягаем, да быстро помчимся. Видать, запрягли, и понукать не придется, сами пойдем, пока всех не…

Он замолчал и сплюнул под ноги. А плевок сухой. Словно комок грязи шлепнулся на дно окопа.

– На-кась, Микола, глони чуток, – протянули флягу. – Смочи горло.

Николай глотнул и, не глядя, вернул фляжку, в которой на донышке булькала вода.

…Ближе к вечеру вернулись разведчики. Уставшие и грязные, они съехали в окоп и стащили в него немецкого языка – офицера.

– Сука фашисткая, едва доперли, – прохрипел солдат. – Здорово были, славяне! Где штаб? Этого срочно нужно на допрос, – и кулаком ткнул немца в спину. – Что-то затевается, братцы. Видать, жарко будет. Даже не жарко, а в самое пекло попадем. Ничего, не из таких передряг выбирались и из этой выберемся. Еще неизвестно, кто кому хребет сломает. Шагай, сволота, пока не пристрелил!

И он сильно ударил прикладом по спине фашиста. Тот охнул, прохрипел, но во рту мешался грязный кляп. И покорно побрел по окопу.

Чуть позже появился капитан. Склонившись, он прошелся по окопам, прислушиваясь к гулу вдалеке, потом остановился возле бойцов.

– Так, братцы, – он мельком оглядел всех. – К утру окопы должны быть в полный рост. Сейчас подвезут еду и воду. Ешьте и пейте впрок. Неизвестно, когда в следующий раз привезут харч. Потом получите патроны, гранаты и бутылки со смесью. Пополнение на марше. Ждем с минуты на минуту.

– Что, немцы попрут? – кто-то перебил капитана.

– Язык сказал, что хотят прорвать нашу оборону и выйти к реке, а там… – он помолчал и снова всех оглядел. – А там, сами знаете, что будет, если прорвутся. Будем стоять до победного. Готовьте окопы. Посмотрим, кто кого одолеет. Мы на своей земле стоим, за которую любому врагу горло перегрызем…

Он заскрипел зубами и, пригибаясь, заспешил в блиндаж.

Солдаты провозились до темноты, углубляя окопы и делая ниши. На бруствере выложили комья земли, понатыкали травы и ветки, чтобы немного скрыть от снайперов, и во время атаки полегче будет стрелять по врагу. Мимо прошли бронебойщики. Чуть погодя подтащили пулеметы и установили в пулеметные гнезда. Замаскировали, чтобы фашисты заранее не обнаружили. Вроде успели подготовиться. После каши, которую давали с добавкой, а потом еще и вода прибыла. И солдаты пили на прозапас, выстроившись цепочкой. И старались не греметь, чтобы не привлечь внимание врага.

Николай долго пил, отдуваясь. Останавливался. Отдышится – и снова припадал к краю ведра. Пока он пил, Кузьмич набрал полные фляжки воды. Потряс, прислушиваясь к звукам. Опять добавил. Каждая капля воды на вес золота. Когда Николай отвалился, тот сунул ему в руки флягу и сам надолго припал к краю ведра, делая гулкие глотки. Оторвется. Осмотрит всех. Вытрет длинные усы и снова пьет. И пил, пока не зароптали за спиной. Мол, так всю бочку выпьешь и другим не останется. И старались оттеснить его от водовозки.

– Уф, полный живот воды, – отфыркиваясь, пробормотал Кузьмич. – И наелись вдоволь, и напились всласть. Видать, правду сказал наш капитан,