Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

В стороне раздалась канонада. Фашисты били. Видать, что-то заметили и принялись лупить почем зря. А наши молчали. Ни одного выстрела в ответ. Следом заработали минометы. Николай взглянул на серое небо и поправил каску. Далеко от них. Можно не опасаться. И опять мысли о войне…

Он прибился к отступающим частям еще в первый год войны. Не усидел дома, когда пришли бумаги на сыновей. Огнем полыхнуло в груди, когда читал бумаги и чуял, пеплом подергивается душа. Отмирает все в ней. Напрочь отмирает! Николай не видел смысла оставаться в избе, где живым духом не пахнет. Сначала жена ушла, а теперь еще и сыновья. Для чего жить? Ради кого жить, если остался один, как перст в этом мире? Не осталось родных душ. Никого не осталось. Один в жизни. Позади была настоящая жизнь, где были детишки и жинка, а впереди тьма-тьмущая и ничего более. Все, закончилась она – его жизнь, и лучше погибнуть, чем сидеть в четырех стенах и ждать, когда фвшисты проклятущие появятся и начнут изгаляться над ними. Нет, этого не должно быть. Ждать, пока тебя, как какую животину поведут на бойню? Такого не будет…

И Николай собрал котомку, где лежала пара чистого белья, половина каравая хлеба, пара луковиц да с десяток картошек – и всё на этом. Подремонтировал сапоги. На всякий случай сунул за пояс топор. Закрыл ставни. Подпер дверь и калитку и зашагал к дороге, не отвечая на вопросы жителей Васильевки, хотя многие и так понимали, куда он направился. Сам видел, что по ней почти каждый день шли измотанные солдаты. Часто проезжали санитарные машины, реже орудия везли, танки ни разу не видел, но слышал вдалеке рев моторов. Да редкий раз над головами сельчан пролетали самолеты. Вот Николай и шел туда, надеясь, что присоединится к солдатам, а в каких войсках воевать – ему было все равно…

Он шагал по обочине, не мешая солдатам, которые двигались в обеих направлениях. По новенькой форме сразу видно необстрелянных солдат, а навстречу им едва топали уставшие солдаты, с изможденными лицами. Некоторые были ранены, но все равно шли. Николай останавливался, пропуская таких солдат. Измотанные боями, они хмуро посматривали под ноги, стараясь не встречаться со взглядами женщин и детей, которые выходили к дороге и молча всматривались в каждого солдата, надеясь, что повстречают своего отца, мужа или сына. Они надеялись, а солдатам казалось, что они смотрят осуждающе, что же вы, дорогие защитники наши, бежите от фрица проклятого? Да неужели не можете с ними справиться? Когда же вы наконец-то остановитесь? Сколько нам еще смотреть на журавушек, что кружатся над головами? И все в таком духе…

Но потрепанные боями солдаты шли на восток, а у самих было, словно тяжелые гири привязали к ногам, и хотелось остановиться, развернуться и дать фашистам от всей души, чтобы до самого Берлина летели и кувыркались…

– Батя, есть курево? – хрипло сказал солдат неопределенных лет, потому что весь был покрыт пылью. Он зашелся в кашле, потом сплюнул коричневый сгусток. – О, зараза, одна пыль. Угости табачком, батя… – опять сказал солдат и покосился на Николая, а потом задрал голову и долгим взглядом проводил журавлиную стаю, и хмуро качнул головой.

Николай приостановился. Развязал вещмешок, достал оттуда огромный кисет и развязал его.

– Угощайтесь, братцы, – сказал он, протягивая кисет солдатам, что проходили мимо него. – Берите-берите!..

Одни молчком запускали руку в кисет, прихватывали горсточку самосада и ссыпали в карман, а другие пытались на ходу свернуть цигарку и прикурить, но у некоторых не получалось и самосад оказывался под ногами идущих.

– О, ешкин кот – накурился! – один воскликнул. – Слышь, Ерофеич, оставь курнуть. Хотя бы одну затяжечку, уши опухли без курева…

– Перекур пять минут, – откуда-то донесся зычный голос, и солдаты сразу же окружили Николая и отошли с дороги, чтобы не мешать другим. – Я чуток возьму, батя. Братцы, дайте прикурить…

– У фрицев попроси прикурить, – сказали в толпе. – Как нам дали вчера прикурить, так до сих пор отступаем…

– Никшни, Золотухин! – опять раздался зычный голос. – Дождешься, отрежут твой поганый язык…

– А ты куда путь держишь? – сказал усатый пожилой солдат, затянулся, гулко закашлялся, аж слезы выступили. – Ну и горлодер! До кишок достал! Так куда идешь, говорю?

Он вытер лицо. Лишь пыль размазал по нему и опять затянулся.

– Даже не знаю, куда идти, – помолчав, сказал Николай. – Не могу в четырех стенах сидеть и все тут! Один в этой жизни остался. Жинку схоронил, когда сыновья еще в пацанах бегали. Сам на ноги ставил. Не хотел чужую бабу в дом приводить, который вместе с жинкой ставили. А выросли сыновья, тут война проклятущая. Близняшек сразу забрали, а поскребыша, Алешку, попозже призвали. Он добровольцем пошел. Молодой еще, мог бы и остаться, но уперся. Пойду и все тут. И ушел, чтобы журавушкой обратно вернуться.

А вскоре пришла казенная бумага на близняшек, что пропали без вести. Ну, без вести – это еще не убитый. Можно понадеяться на что-то. А месяц-другой проходит, и приносят похоронку на поскребыша, на Алешеньку. Мол, погиб смертью храбрых. Потом письмо пришло. Командир прислал. Рассказал, как раненый Алешка гранатой себя и фрицев подорвал. Аж в глазах померкло. Была семья – и никого не осталось. Как жить, братцы, после этого? – Николай оглядел солдат, которые стояли возле него, а в глазах тягучая боль. – Мыкался из угла в угол, а потом решил, что пойду куда глаза глядят. Пойду на фронт. Коль суждено умереть, так и умру, а нет, тогда буду за сынков своих мстить. Знаю, не потушить огонь в душе, и облегчения не будет, но буду убивать фашистов, голыми руками рвать, зубами грызть, но за каждого отплачу с лихвой…

Он замолчал и заскрипел зубами – громко, протяжно – больно.

И солдаты молчали. Знали, словами горю не поможешь. Слишком много смертей видели на своем пути. Слишком много журавушек с душами солдатскими отправились во родную сторонушку. Но придет время, повернут они обратно, и тогда погонят поганой метлой этих фашистов с нашей земли-матушки. И будут гнать, пока последнего не прикончат…

– А документы какие-никакие есть у тебя? – за спиной раздался зычный голос, Николай повернулся и увидел перед собой невысокого щуплого командира с перевязанной головой. – Покажи…

И протянул руку.

Николай покопался в вещмешке и достал оттуда сверточек.

Командир долго рассматривал каждый документ. Даже на свет посмотрел печати. Видать, опасался немецких шпионов. Потом аккуратно сложил и вернул Николаю.

– Что делать собираешься? – сказал командир. – Куда лыжи