Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

Качка не мешала галикарнасцу обдумывать свои впечатления от посещения Сидона. Все-таки он решил не вдаваться в подробности разнузданной оргии Астарты. А еще лучше вообще о ней не упоминать. То, что происходило в прошлую ночь между ним и Изавель во флигеле, не должно предаваться огласке.

Стыдиться тут нечего. Мужчина он вдовый, не обременен обетом безбрачия, не страдает от бессилия или срамной болезни. Когда он сплетался в любовной агонии с пундекитой на ковре храма, остальным оргиастам было все равно, чужестранец их сосед или тириец. Заплатил – значит, ему здесь самое место.

Но есть еще публичные чтения. Зачем давать повод афинским аристократам – эвпатридам для презрительных ухмылок или досужих пересудов? Пусть в «Истории» будет про другое.

А кроме той ночи, ему в Сидоне и описать нечего. Город как город: гавань, агора, храмы, священные участки, некрополь за крепостной стеной, кварталы богачей, трущобы бедноты, вонь красилен… Получается, что Сидон придется пропустить.

Да и как следует рассмотреть остальные города Финикии у него тоже не получилось. Не для этого он сюда приплыл. Однако написать про Тир хоть что-нибудь надо, все-таки это бывшая столица прибрежной страны.

Выдумывать Геродоту не хотелось, поэтому строчки, которые ложились на папирус, получились скупыми: «…Но Геракл – древний египетский бог, и, как они сами утверждают, до царствования Амасиса протекло одна тысяча семьсот лет с того времени, как от сонма восьми богов [первого поколения] возникло двенадцать богов, одним из которых они считают Геракла. Так вот, желая внести в этот вопрос сколь возможно больше ясности, я отплыл в Тир Финикийский, узнав, что там есть святилище Геракла. И я видел это святилище, богато украшенное посвятительными дарами. Среди прочих посвятительных приношений в нем было два столпа, один из чистого золота, а другой из смарагда, ярко сиявшего ночью. Мне пришлось также беседовать с жрецами бога, и я спросил их, давно ли воздвигнуто это святилище. И оказалось, что в этом вопросе они не разделяют мнения эллинов. Так, по их словам, святилище бога было воздвигнуто при основании Тира, а с тех пор как они живут в Тире, прошло две тысячи триста лет. Видел я в Тире и другой храм Геракла, которого называют Гераклом Фасийским…»

Проплыв около двухсот стадиев, сидонская купеческая флотилия приблизилась к устью Тамира[75]. Холмы оборвались узкой долиной. Внезапно над морем разнесся протяжный вой раковины. Флагман флотилии резко повернул в открытое море. Остальные корабли потянулись за ним.

Харисий сразу догадался об опасности, а когда увидел запруженный бревнами эстуарий реки, не стесняясь в выражениях, заорал на кормчего, чтобы тот правил за идущей впереди кумбой.

Потом все бросились к правому борту. Держась за планширь, команда и пассажиры напряженно наблюдали, как на расстоянии всего одной оргии от корабля, с громким стуком толкаясь на волнах, то погружаясь в воду, то снова выныривая, к северу дрейфуют связки кипарисовых и пихтовых стволов.

На этот раз Аполлон проявил свою милость. Геродот выдохнул с облегчением, однако решил не записывать досадное происшествие в путевой дневник, чтобы не выставлять Харисия в неприглядном свете. Действительно, опытный мореход, к тому же плававший в этих водах раньше, мог поднять тревогу заранее.

За Тамиром местность снова вспучилась скалами. Возросшая глубина моря позволила флотилии приблизиться к берегу. Увидев на утесе увешанные цветными тряпицами пинии, Геродот поинтересовался у Харисия, что означают эти знаки.

– Роща Асклепия, – ответил мореход. – Больные оставляют на ветках сосен лоскуты своих кетонетов, чтобы бог обратил на просителя внимание и излечил его от недуга.

– Почему именно здесь?

– Змей много… Финикияне их не трогают, считают, что змеи – земное воплощение Асклепия.

Геродот не удивился такой популярности в Финикии эллинского бога врачевания. Ведь люди часто терпят от небожителей наказание в виде телесных и душевных хворей. Однако даже Асклепий не в силах побороть бога смерти Танатоса, который своим разящим мечом собирает богатую жатву для Гадеса.

Родившегося в пламени погребального костра Асклепия, сына олимпийца Аполлона и земной женщины Корониды, почитали не только в Элладе, но и в других странах. Египтянам он был известен под именем Имхотепа, фракийцы называли его Дерзеласом, а финикийцы Эшмуном или Цидом.

От устья Тамира начиналась Беритская область. Спускавшиеся с хребта Аман[76] отроги припадали острыми скалистыми мысами к морю, словно их мучила жажда.

Вскоре показалось устье Собачьей реки[77], которая на пути к побережью пробила себе дорогу сквозь камень. Геродот вспомнил, что где-то в этих местах находится знаменитая погребальная пещера финикийского бога гуртовщиков и охотников Адониса. Персы называли реку «Асат», а эллины «Элевтерос».

Внезапно Ярих дернул Геродота за край хитона. Когда галикарнасец обернулся, то увидел, что раб сначала показал на реку пальцем, а потом вдруг начал делать волнообразные движения руками, издавая при этом рычащие звуки.

Геродот ничего не понял, однако через мгновение догадался: мальчик изображает, как река стремительно течет по ущелью, гремит перекатами, срывается водопадами…

А может быть, он хотел показать, как рычит полая статуя собаки на мосту через реку, когда по ущелью беснуется хлесткий шквальный ветер. Как бы то ни было, получалось очень похоже, тогда он благодарно потрепал Яриха по плечу.

В нависавших над морем скалах галикарнасец разглядел вырубленный прямо сквозь камень проход. Тракт, пролегавший на высоте не меньше плетра[78] над водой, плавной дугой огибал мыс, чтобы спуститься к берегу.

В библиотеке Дельф Геродот читал о том, что эта приморская дорога была единственным сухопутным путем из Сидона в Берит. Проходившие по перевалу египетские, ассирийские и вавилонские войска расширили его.

А потом военачальники оставили на крутых скатах прохода памятные надписи, чтобы утвердить в глазах порабощенных финикиян свое право на этот благодатный край.

Но утесистые кряжи стали для оккупантов не единственным препятствием на пути. Целая россыпь родников, питаемых снегом с вершин Ливанских гор, изрезала взморье глубокими руслами, словно горы плакали от невыносимой стужи зимних буранов.

Во время весеннего паводка тощие и наполовину пересохшие ручьи превращались в бурлящие потоки, поэтому пересечь их можно было только по мосту.

Для возведения переправ армии захватчиков вырубали подчистую целые кедровые рощи. Зато именно благодаря наносной известковой глине земля Финикии славилась своим плодородием.

Геродоту захотелось увидеть легендарные надписи, может быть, даже срисовать их, чтобы потом перевести и включить в «Историю». Ведь по этому горному проходу к Кадешу-на-Тифоне[79] из Пелусия двигалась армия Рамсеса Великого, о котором он столько слышал в Египте.

Галикарнасец посмотрел на Харисия, сосредоточенно вглядывавшегося в мелководье.