Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

нескольких милях. Он вскоре привык перемахивать это пространство то верхом, то в коляске, и никто не обращал на это внимания в болтливом маленьком городке, где злословили по поводу всякой мелочи, но где страсть к фехтованию оправдывала все. Савиньи никому не поверял своих мыслей. Он избегал даже приходить в одни часы с остальными молодыми людьми. Этого малого нельзя было упрекнуть в недостатке глубины… Того, что произошло между ним и Готклэр, если между ними что-нибудь произошло, никто не знал и не подозревал. Его брак с Дельфиной де Кантор, решенный их родителями и чересчур преданный огласке для того, чтобы не состояться, был заключен три месяца спустя по приезде графа; это послужило ему поводом прожить целый месяц в городе В. вблизи невесты, к которой он заходил аккуратно каждый день, но откуда вечером неизменно уходил на урок фехтования.

Как и все, мадемуазель Готклэр присутствовала в приходской церкви на оглашении графа де Савиньи и девицы де Кантор; но ни фигура ее, ни выражение ее лица не выдали, что она особенно заинтересована этим оглашением. Правда, никто из присутствующих не наблюдал за нею. Досужие наблюдатели не натолкнулись еще на вопрос о возможной связи между Савиньи и красавицей Готклэр. После свадьбы графиня поселилась в замке с мужем, который, впрочем, не отказался от городских привычек ежедневно приезжать в В. Многие из окрестных помещиков поступали так же. Время шло. Старик Pointe-au-Corps умер. Запертая в течение нескольких дней фехтовальная зала открылась вновь. Девица Готклэр Стассэн заявила, что будет продолжать уроки отца; и со смертью старика количество уроков возросло. Все мужчины одинаковы. Собственные странности кажутся им противными, оскорбительными; но от женских причуд они бывают без ума. Женщина, делающая одну работу с мужчиной и гораздо хуже его, тем не менее будет иметь во Франции всегда преимущество. А мадемуазель Готклэр Стассэн делала свое дело несравненно лучше. Она стала сильнее отца. Как демонстратор на уроках она была неподражаема и великолепна по красоте движений. Ее удары были неотразимы – удары, которые никаким обучением нельзя передать другому человеку, подобно тому как не передать движения смычка или перебирания струн на скрипке. Я тоже занимался фехтованием в то время, как и все, и, признаюсь в качестве любителя этого искусства, некоторые из ее движений восхищали меня. В числе других у нее был один выпад, казавшийся прямо волшебством. Тут уже вас поражала не шпага, а пуля! В этом случае человек наиболее быстрый и ловкий в отражении ударов махал только шпагою по воздуху, даже когда она предупреждала о нападении: неизбежный удар попадал ему в плечо или в грудь. Мне приходилось видеть фехтовальщиков, сходивших с ума от этого удара, называвших его шарлатанством и в своей ярости готовых проглотить собственную рапиру! Не будь Готклэр женщиной, за этот удар ее всеми силами старались бы вызвать на ссору. Мужчине он стоил бы двадцати дуэлей.

Наконец, помимо этого изумительного таланта, который столь мало свойствен женщине и которым так благородно жила эта бедная молодая девушка, не имевшая иных источников существования, кроме рапиры, Готклэр была в высшей степени интересным явлением; благодаря ее профессии ей приходилось вращаться в среде богатых молодых мужчин, между которыми было немало фатов и негодяев, что, однако, нимало не отразилось на ее безупречной репутации. Ее отношения к Савиньи и к прочим нисколько не повредили доброму имени мадемуазель Готклэр… «А она, по-видимому, честная девушка», – говорили про нее порядочные женщины, как говорили бы про актрису. Да и я сам – раз уж речь зашла обо мне, – я сам, гордящийся своею наблюдательностью, был того же мнения относительно добродетели Готклэр. Я не раз заходил в фехтовальный зал и до и после женитьбы Савиньи и всегда заставал молодую девушку одинаково серьезно и просто исполнявшую свое дело. Должен сказать, что ее манера держать себя была внушительна, и, не допуская ни с кем фамильярности, она умела держать всех в почтительном отдалении. Ее гордое лицо, не имевшее в то время такого страстного выражения, как теперь, не выдавало ни ее горя, ни ее забот, словом, ничего, что могло бы предсказать или даже хоть отдаленно намекнуть на удивительное событие, которое в атмосфере маленького, закисшего городка произвело действие пушечного выстрела и перебило в окнах стекла.

– Мадемуазель Готклэр Стассэн исчезла!

Она исчезла… Как?.. Почему?.. Куда?.. Никто не знал. Но несомненным оставалось то, что она исчезла. Сначала это событие пронеслось по городу криком; вслед за ним настало молчание; однако молчание продолжалось недолго. Заговорили все. Долго сдерживаемые языки заработали, словно запруженная вода, бросившаяся в отпертые шлюзы и заставляющая яростно вертеться мельничное колесо, – с пеною у рта стали обсуждать это внезапное, невероятное исчезновение, объяснить которое не было возможности, так как мадемуазель Готклэр исчезла, не сказав и не написав никому ни слова. Она поступила как следует, если в самом деле желаешь исчезнуть; ибо когда человек оставляет после себя хоть малейшую безделицу, которой завладевают другие для объяснения факта, то исчезновение неполно. Она же исчезла самым совершенным образом. Она бежала, не оставив после себя ни долгов, ни чего иного… Языки хотя и впустую, но замололи без устали, перемалывая эту репутацию, на которую ни разу еще не упало ни малейшей тени. Ее пересматривали, чистили, просеивали, трепали… Как и с кем могла бежать эта гордая и корректная девушка?.. Кто ее похитил? Ибо, разумеется, она была похищена… На все это – никакого ответа. Маленький городок мог с ума сойти от ярости, да это действительно с ним и случилось. Сколько поводов для негодования! Во-первых, все то, что оставалось нераскрытым, как бы утрачивалось. Во-вторых, терялись в догадках относительно молодой девушки, которую как бы знали, а оказалось, что не знали вовсе, так как считали ее неспособною на «подобное» исчезновение… Кроме того, с ней исчезла девушка, которая, по примеру своих сверстниц, должна была состариться или выйти замуж, во всяком случае, прожить свою жизнь в этой тесной коробке провинциального города, словно лошадь, запертая в трюме корабля. Наконец, с исчезновением мадемуазель Стассэн утрачивался фехтовальный зал, славившийся в округе, бывший отличием, украшением, гордостью города, его кокардой, его знаменем. Да, все эти потери были очень чувствительны! И вместе с тем, сколько поводов для того, чтобы залить память безупречной девушки грязным потоком всяческих предположений! Да, немало их было… За исключением нескольких старых помещиков с барски широкими взглядами, как ее крестный отец граф д’Авис, знавший ее ребенком и находивший весьма естественным, что она нашла себе по ноге лучшую обувь, нежели сандалия фехтовального