Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

И это обстоятельство долго еще служило им поводом для обиды и для разных опасений. С кем она уехала?.. Многие из этих молодых людей проводили в Париже один или два зимних месяца ежегодно, и двое-трое из них уверяли, что видели Готклэр в театре или верхом на Елисейских Полях – одну или в сопровождении кого-либо, – но не были вполне уверены, что это была действительно она. Могла быть она, могла быть и не она; во всяком случае, это всех сильно волновало… Все невольно думали об этой девушке, которой восхищались раньше. Исчезнув, она повергла в траур весь этот город фехтовальщиков, артисткой, своего рода дивой и лучом которого она была. Когда луч погас, жизнь города В. стала скучной и бледной, как и в других маленьких городах, где нет деятельного центра, где бы сходились все вкусы, все страсти… Любовь к фехтованию в нем замерла… И городок, раньше оживлявшийся воинственною молодежью, стал теперь печальным. Помещики, жившие в замках, но приезжавшие ежедневно в фехтовальную школу, сменили теперь рапиру на ружье. Они стали охотниками и не покидали своих поместий и лесов; граф Савиньи поступал так же, как все. Он приезжал в город В. все реже и реже, и я встречал его там только в семье его жены, где я был домашним врачом. Но так как в это время я никоим образом не мог подозревать чего-либо между ним и пропавшей Готклэр, то я и не имел повода говорить с ним об этом неожиданном исчезновении, на которое уже мало-помалу падала тень забвения; он, со своей стороны, никогда не говорил мне о Готклэр и о том времени, когда мы встречались у нее, не позволял себе ни малейшего намека на ту эпоху.

– Теперь начинаю понимать, где зарыта собака, – сказал я доктору. – Готклэр похитил не кто иной, как Савиньи!

– Вовсе нет! – воскликнул доктор. – Дело оказалось гораздо интереснее! Вам никогда не угадать, что случилось…

Не говоря уже о том, что похищение в провинции особенно трудно осуществимо с точки зрения необходимой для него тайны, граф Савиньи с минуты своей женитьбы не выезжал из своего замка.

Он жил на глазах у всего света, в интимной обстановке брака, походившей на бесконечно длившийся медовый месяц, и так как в провинции все оценивается и обо всем рассказывается, то его считали и о нем говорили как об одном из редких супругов, достойных сожжения (провинциальная шутка), чтобы посыпать этим пеплом остальных мужей. Господь ведает, сколько времени я и сам верил бы этим россказням, если бы в один прекрасный день – год спустя по исчезновении Готклэр Стассэн, – меня не позвали спешно в замок Савиньи, владелица которого была опасно больна. Я отправился туда немедленно и тотчас же был проведен к графине; она действительно была сильно больна неопределенным и сложным недугом, который гораздо опаснее иной ясно выраженной болезни. То была женщина знатного рода, изнуренная, изысканная, надменная, которая из глубины своей бледности и худобы как бы говорила вам: «Я побеждена временем, как и мой род; я гибну, но вас я презираю!» – и, черт меня побери, несмотря на все мое плебейство и на то, что в этом мало смысла, я нахожу это красивым. Графиня лежала на кушетке в очень просторной и высокой комнате вроде гостиной, с белыми стенами и черными колоннами, украшенной старинными произведениями искусства, делавшими честь вкусу графов Савиньи. Единственная лампа освещала большую комнату, и ее свет, еще более таинственный от прикрывавшего ее зеленого абажура, падал на лицо графини с воспаленными от лихорадки щеками. Она хворала уже несколько дней, и Савиньи, чтобы лучше ухаживать за ней, приказал поставить в той же комнате небольшую кровать неподалеку от ее постели. Только когда лихорадка, несмотря на все его заботы, обнаружила упорство, которого он не ожидал, граф решил послать за мною. Он стоял тут же, спиной к камину, до того мрачный и обеспокоенный, что я мог поверить в его страстную любовь к жене и в его страх за ее здоровье. Но беспокойство, омрачавшее его чело, относилось не к жене, а к другой женщине, присутствия которой в замке Савиньи я не подозревал и при виде которой был прямо поражен. То была Готклэр.

– Черт возьми! Какая дерзость, – сказал я.

– Да уж, это было так дерзко, – отвечал доктор, – что я, увидев ее, не верил своим глазам и думал, что вижу все это во сне. Графиня попросила мужа позвать ее горничную; еще до моего приезда она приказала приготовить ей лекарство, которое я ей только что прописал; несколько минут спустя дверь отворилась.

– Евлалия, а мое лекарство? – проговорила графиня с нетерпением.

– Вот оно, сударыня, – произнес знакомый голос; и я увидел, как из тени, в которую погружена была часть гостиной, вышла и приблизилась к краю светлого круга, отбрасываемого лампой вокруг постели, Готклэр Стассэн; да, она сама несла в своих прекрасных руках серебряный поднос, на котором дымилась чашка с питьем для графини. От этой картины у меня захватило дыхание! Евлалия!.. К счастью, имя, произнесенное так спокойно и просто, объяснило мне все и оказалось как бы ударом ледяного молота, вернувшего мне хладнокровие, которого я готов был лишиться. Готклэр превратилась в Евлалию, горничную графини де Савиньи!.. Перемена – поскольку такая женщина, как она, могла измениться – была полная. На ней было платье местной гризетки, чепчик, похожий на каску, и длинные букли, падавшие вдоль щек, те букли, которые проповедники называли змеями, с целью отвратить от них красивых девушек, вполне, впрочем, безуспешно. При этом, с опущенными глазами, она была полна сдержанной красоты и благородства, доказывая этим лишний раз, что женщина, как змея, может сделать со своим дьявольским телом все, что захочет, если она в этом хоть сколько-нибудь заинтересована… Когда я оправился и был уже уверен в себе, как человек, только что проглотивший язык с целью помешать вырваться наружу крику изумления, я возымел маленькую слабость в виде желания показать дерзкой девице, что узнал ее; пока графиня, склонившись над чашкой, пила свое лекарство, я вперил мой взгляд в ее глаза, словно хотел загнать в них два металлических клина; но ее кроткий, как у лани, взгляд оказался в этот вечер чернее взгляда пантеры, который она только что заставила опустить. Она не моргнула. Только легкая, едва приметная