Распознавания - Уильям Томас Гэддис

по глазам, он немало выпил. «Миссис Холл» критически наблюдала за ним позади. — Слушай Стэнли, я всегда считал тебя… тем, с кем я… с кем я могу многим поделиться… сказал Дон Билдоу, положив руку на плечо Стэнли, оценивая его на предмет какой-то взаимной нетвердости, — и я… слушай Стэнли, у тебя нет метил тестостерона? Я тут с девушкой, понимаешь? С этой миссис… этой девушкой, и она… ну знаешь она зовет в ее каюту но у меня нет… Я не взял с собой метилтестостерон, я хочу сказать у меня был но моя жена… я его забыл… У тебя нет?

— Я… прости, я даже не знаю, что это такое, мне надо идти. Стэнли вырвался из вялой хватки и через несколько футов обернулся, вспоминая, думая, что Дона Билдоу можно спросить, видел ли ее он; но Дон Билдоу уже погрузился в разговор, рассказывая «миссис Холл», что — Моя маленькая дочь, ей всего шесть, и она вся опухла, когда я уехал, не надо было уезжать сам знаю, меня ужасно мучает совесть, живот так опух…

— А вы тот самый молодой человек, который хотел обменять «Драмамин» на фенобарбитал?

Стэнли повернулся к высокой женщине, автоматически протянул руку, как его приучили делать, когда что-нибудь предлагают.

— Но зачем он тебе, ты-то в порядке, резко сказал муж высокой женщины. Ты можешь ходить, а я даже ходить не могу.

— Это не мне, ответила она, — это для Хуки-лау… ну и куда делся этот парень?

В дверях Стэнли пришлось подождать.

— После вас, сенатор.

— После вас, господин сенатор.

— Сенатор, вы мне сделаете великое одолжение, если пойдете первым и потом поможете мне, а то я даже дверь не вижу, сэр.

Стэнли увидел, как она пробежала мимо, на палубе. — Прошу прощения, я…

— Что?.. Сенатор?

— Прошу прощения, сэр, я…

— Упс!..

— Извините, я…

Ее нигде не было видно, но Стэнли поспешил в ту сторону, куда она бежала. Сунул липкие таблетки в карман, нашел там зуб и побежал, сжимая его. За очередным углом увидел ее ноги сквозь ступеньки лестницы; но когда добрался до них и поднялся, ее снова как не было. Он остановился перевести дыхание. Подошел человек в смокинге, и Стэнли, размышляя, остановил его и спросил, где корабельный лазарет.

— Вы не выглядите больным, мальчик мой. Больше дышите свежим воздухом, ммп он приведет вас в чувства быстрее всяких дакторов…

Стэнли бежал дальше по металлическим пластинам палубы и наконец добрался до лазарета, но ее там не оказалось. По крайней мере, он ее не увидел, когда вошел. Занятых коек почти не было, но вокруг одной стояли ширмы, на которых двигались тени, и он подошел туда.

Изнутри доносилось ровное бормотание на испанском, перемежаемое, но не прерываемое приглушенными словами, произнесенными голосом отца Мартина. Стэнли постоял, прислушиваясь к исповеди, прикованный к месту, не понимая подробностей, осознавая только, что происходит. Затем бормотание сошло на нет, оборвалось кашлем, продолжилось уже быстрее и резко прекратилось. Настала тишина. Тени на экране двигались, и затем продолжился голос отца Мартина, монодия, едва ли прерывающая ответные звуки, державшие корабль в качке, не более гнетущая или неприятная и не более запинающаяся, чем ход самого корабля во тьму. Где-то пробили склянки, ясные ноты, проникшие в misereatur[355], жесткие отдельные звуки, отмечавшие последовательностью латинские слоги: Стэнли их отсчитывал. Безо всякой причины — он не разбирался в простой системе корабельных склянок и семь ударов могли быть любым часом; но теперь каждый насаживал его напряжение в ожидании следующего, вслушиваясь, пока он ждал, глядя на тени, когда какая-нибудь обретет отдельные форму и движение. Затем склянки прекратились и оставили его покачиваться на твердых волнах,

— Per istam unctionem, et suam piissimam misericordiam… Он услышал масло, или так показалось, горящее масло, — indulgeat tibi Dominus… на ширме вытянулась тень поднятого большого пальца. — Quid-quid deliquisti per oculos… Тут он увидел ее, двигавшуюся медленно и все яснее от приближения к свету, платье сморщенное и рваное на груди, волосы растрепаны, и в упавшем свете — бешеные глаза. — Deliquisti per aurem… доносился голос с невыносимой неторопливостью, ведь его прогресс словно притягивал ее и одновременно сдерживал. — Deliquisti per manus…[356]

Когда она вырвалась и побежала к ширме, Стэнли задержал ее не больше упавшей на нее тени. Но и ее тело, когда она метнулась вперед, плача навзрыд, потревожило умирающего не больше внезапно упавшей на него тени, и его фигура лежала там, обнаженная для последнего прикосновения прощения к плоти, где все импульсы тела восстали в одном. И, будто рваная тень, ее волосы почти скрыли его изборожденное морщинами лицо, левая рука — вокруг его головы, а плечо — в ее правой руке, причем держала она его с такой силой, что оно будто приподнялось от койки, и ничто не двигалось, кроме ее губ у его уха, — О да… ее голос надтреснул, но она отказывалась его оставлять, — О да, о да… О да…

Левая рука человека на койке медленно поднялась. Сдвинулась, словно сама по себе, в тень ее бедра, и там, под финальным иероглифом вен, обрела покой.

Затем не было ни звука — голосов или любого голоса: а без них ее брошенная туда форма казалась уже не поддающейся управлению. Время скреплялось воедино лишь ответным движением корабля: и все же в моменты, когда нос падал под волну где-то далеко впереди и дергано сотрясал вокруг них урывки хода вперед, Стэнли уже давно начал повторять каждое движение битвы, каждый извив прошлых судорожных ночей, каждый уворот и выпад в этой скиамахии теперь происходили без колебаний с рукой отца Мартина у него на плече, пока он не распрямился от мощи этой ладони, наконец силясь уйти прочь, вырывая свой трофей и оставляя мертвеца лежать на свету.

Вместе они шатались по палубам, по лестницам, трапам, коридорам, чуть не упали в лужу, зыбящуюся перед их дверью, а внутри все было, будто они и не уходили: покрашенные в бежевый металлические стены с двойными рядами заклепок, металл над головой пересечен стальным двутавром, сталь под ногами — пластины, окаймленные заклепками, дверь закрыта заподлицо и мет ни единого выхода, кроме вентилятора, и вся эта жесткая замкнутость углов движима вибрациями, в движении без направления, они не то что словно не уходили, а словно и не смогли бы уйти никогда, никогда и не были где-то еще. Стэнли посмотрел на наручные часы, словно знание времени что-то бы подтвердило.

— Почему ты увел меня от него? спросила она тихо.

Стэнли