Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Эта м-мерзкая штука, сказала она и швырнула распятье в Стэнли.

Тот машинально потянулся поймать его, но стоило пальцам коснуться, как они оцепенели, и оно упало.

— Твой ужасный человечек с гвоздями, воскликнула она, — все бормочешь и бормочешь, и эта… ужасная штука. Она встала. — Ради любви? Ради любви? О никогда, никогда, никогда. Я знаю, чья любовь должна спасти меня, какой я должна быть ради любви. И тебе меня от него не удержать. Тебе меня от него не удержать. Ни тебе, ни Ему, мертвому с гвоздями, не ради любви.

В дверь постучали, и не успел Стэнли открыть ее либо придержать, как проем уже заполнила толстуха. — Мой дорогой мальчик, моя книга, я ее потеряла и наверняка потеряла здесь. Моя книга о нашей маленькой испанской святой?

Она уставилась на Стэнли и за него. Стэнли нашел на полу желтую брошюру за три пенни и поднял.

— Но я не буду забирать, если вы читаете, сказала толстуха, стоя необъяснимо твердо в качающихся дверях. — Прелестное дитя!., предпочитающее смерть греху. Мне понравился момент…

— Вот, берите! сказал Стэнли.

— Мне понравился момент, где она готовится, к первому причастию? «Следи за своим языком», сказал ей священник, «ибо он первым коснется тела Нашего Господа…»

Толстуха так и стояла, заполняя проем. У нее был маленький ротик, подведенные коралловым оттенком губки, которые она нетерпеливо надула. Так и стояла, необъяснимо твердо.

В воздухе пролетел розарий.

— Иди в жопу!

Стэнли медленно повернул голову. Он не видел лица, только ярко-красные полосы. Серебряные филигранные четки прокатились по полу. Он наклонился за распятьем.

— Вы одержимы, сказала толстуха. Стэнли, поднимая распятье, медленно поднимал голову, боясь выражения на коралловых губах, боясь, что толстуха сшибет его на пол, нападая на фигурку позади, которой только что вынесла вердикт; но смотрела толстуха прямо на него. Она наблюдала за тем, что он делает, и, когда он распрямился, пронзила его мелкими глазками. Коралловые губки продолжали бесшумно корчиться. Потом она развернулась и двинулась по коридору, с желтой брошюрой за три пенни в руке с двумя невзрачными жемчужинами.

Стэнли запер дверь и отвернулся от нее. Крест в его руках был целым, но фигурка на нем сломалась поперек коленей, и еще пропал подбородок. Он положил распятье на бюро лицом вниз и повернулся, сунув руку в карман, где нащупал зуб и две таблетки, приставшие к его обертке.

Затем снова начал бороться с ней. В какой-то момент их разбросало на расстояние ладони, и Стэнли посмотрел в зеркало на дверце шкафа за уверенностью, но увидел только себя. Корабль перевалился, дверца мягко раскрылась, и зеркало вновь приняло в себя их обоих, но он уже не видел, потому что был вынужден возобновить борьбу, с другим, единственным зеркальным отражением перед глазами.

Ее сила уступила внезапно; и он наконец заставил ее принять две снотворные таблетки, думая, пока пропадала вторая, не оставить ли ее для себя. Потом начал собирать филигранные серебряные четки. Нашел открытку из Порциункулы разорванной пополам и помедлил, чтобы сложить половинки, но края никак не встречались из-за трясущихся рук. Он сдался и положил открытку рядом с распятьем, целую минуту смотрел на кровать, на безмолвную фигуру там, потом бешено принялся озираться, словно и впрямь искал колючие кусты. Содрогнулся, как от холода, и вернулся к сбору четок.

Каждый раз, как он тянулся к бусине, она укатывалась от его руки когда он заканчивал Gloria Patri{485}. Бубня между делом Ave, каждый раз он, как ловил одну, возобновлял хвалу с Paternoster, собирая, через шестнадцать веков, те камешки, что выбрасывал отшельник Павел, чтобы вести подсчет своих ежедневных трех сотен молитв.

Форштевень пробивал путь в воде, пока корабль буравился в ночь, и море омывало его намного ниже монограммы девятнадцатого века на боку, — значка куда затейливей того креста, что рисовали на грузовой марке тех паломнических галер, которые несли подвижников в их устремлении к мощам, в Иерусалим — за камнями церкви святой Анны, беременных — за камышами для родящих от источника святой Екатерины на Синае, а бесплодных — за розами Иерихона.

Заснув в кресле, Стэнли видел кошмар, который был еще хуже из-за того, каким жутко знакомым казался, но, проснувшись в темноте, уже не мог его вспомнить. Зато под рукой слышал, как ворочаются, мечутся, стонут — Да, если есть время да, о да… О да…

Стэнли обнаружил, что обильно потеет. Одежда отсырела, трусы почти промокли до нитки, и все же он не смел включить свет, страшась подтверждения в нем всего, что в его воображении сдерживала тьма, пока он запахивал куртку и дрожал, прислушиваясь, к ее звукам, к грохоту собственного сердца, движущего их к Гибралтару и внутреннему морю, как сердца подвигали людей веками, от заглядывавших в вифлеемскую пещеру, куда закинули тела убиенных младенцев (и более чем готовых, отвернувшись, выложить сотню дукатов за порезанное ножом тело мертворожденного сарацинского ребенка), до их потомков, собравшихся на сожжение прославленной парижской отравительницы, маркизы де Бренвилье, чтобы таким образом увековечить ее таланты на костре, а ее прах раскупить как оберег от колдовства.

Прорвался рассвет, во всей красе морского рассвета. Появились белые птицы. Они парили за кормовой мачтой, время от времени откалываясь, чтобы спикировать к воде и присмотреться к чему-нибудь брошенному за борт. Восходящее солнце застало Стэнли мокрым и растрепанным, бегущим по правому борту. Он помешкал у лестницы, повис на влажном поручне, чтобы отдышаться, потом застегнул пуговицы в разных местах. Бросил с легким удивлением взгляд на солнце, словно оно — кто-то посторонний, но, возможно, полезный; но скоро отказался от этой мысли и продолжил путь. Его усы походили на что-то, во что он упал лицом, а волосы топорщились сзади тяжелым узлом. Официант из столовой второй класса отступил с его дороги к поручню, словно принимая за должное, что Стэнли преследуют. Но Стэнли налетел прямо на него, схватил одной рукой, размахивая другой,

— Вы ее видели? Вы ее видели?

— Ma signorino. che…[357]

Но Стэнли уже снова сорвался; и официант еще добрых полмину ты стоял у поручня, глядя в сторону, откуда появился Стэнли, с нездоровым ожиданием человека, видевшего не один американский фильм.

Стэнли оббежал немалую часть корабля. В один момент чуть не прорвался в штурманскую рубку. В другой скользнул к высокому беловласому мужчине