Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

базилики Святого Петра. Мастерская, где он работал в окружении целой армии скульпторов и подмастерьев, располагалась в квартале Святой Марты, всего в паре шагов от «Трех колонн». Но с тем же успехом она могла находиться в другой стране. Мой горизонт ограничивала стена дома напротив. Это юноша вроде Романелли мог ходить куда вздумается, поселиться вместе с наставником, которого выберет сам, работать с ним бок о бок над важнейшими проектами, путешествовать, учиться вести себя в обществе властей предержащих, знакомиться с миром и его самыми значительными фигурами, возможно, будущими покровителями. Мои же рисунки видели только ближайшие родственники и те из старых отцовских друзей, кто его по-прежнему навещал, – незнакомые, одинокие, безвестные. У меня как художницы не было будущего.

В один прекрасный день я набралась смелости и заявила отцу, что хочу прекратить наши занятия: лучше займусь образованием Базилио. Мой брат, к тому времени уже девятилетний, рос обидчивым и вздорным, а мать была к нему чересчур снисходительна и предпочитала не спорить; к тому же ей приходилось приглядывать за бабушкой: ту нередко охватывали приступы безумия, и стоило хоть на минуту упустить ее из виду, как Изабелла выскакивала из дому, разодетая и накрашенная, словно молодуха, и часами бродила по округе, не понимая, кто она и где находится. При должном руководстве из Базилио еще мог бы получиться художник. Из меня – нет. А несбывшиеся надежды так мучительны, что я буквально умоляла избавить меня от иллюзий.

Отец выглядел потрясенным, но сказал, что, если таково мое желание, он его уважает. Долг хорошего отца – понять душу ребенка, даже если тот его разочарует. «И ты, Тилла, – заключил он, – самое большое мое разочарование».

Альбина с матерью, напротив, восприняли это решение с облегчением. За учебой и мечтами о славе я совсем от них отдалилась, не разделяя семейных радостей, споров и планов. Базилио тоже был в восторге: он всегда мне завидовал. К моему невероятному удивлению, единственным, кто выступил против, был дед, Матрасник. «Мозгов у тебя, как у муравья, Плаутилла, – проворчал он, швырнув мне в лицо шаль. Потом заметил, что я гляжу на нее, не понимая, и велел одеваться: – Давай, пустоголовая, на бестолковку свою – платок поплотнее, на ноги – башмаки покрепче, мы ведь аж в Трастевере идем, а тратиться на экипаж я не собираюсь». Никогда еще дед не просил меня с ним куда-либо сходить.

По дороге он не произнес ни слова: знай шел себе широким шагом, не оглядываясь, как там я, только палка стучала по мостовой. Этот глухой звук, что был суровее любого упрека, и по сей день отдается у меня в ушах. С севера тянуло ледяным ветром, и мы непрестанно петляли, скрываясь за оградами садов, виноградников и вилл, вытянувшихся вдоль берега реки. Белесое небо обещало снегопад, на Лунгаре было практически пусто. Нам встретились лишь патруль городской стражи, телега дровяника, ползущая на разгрузку в монастырь Богоматери у лестницы, пара попрошаек, одетых священниками, да калека, просивший милостыню у церковных дверей: этих дед презрительно обошел стороной, мол, жалкие притворщики, не иначе, – свое милосердие он приберегал для бедных праведников, а не для торговцев небылицами вразнос.

Я не знала, куда ведет меня дед, а спросить не осмеливалась: он с самого детства внушал мне страх. Ужасно болели ноги, я ведь не привыкла долго ходить. Деду перевалило за восемьдесят, мне не было и пятнадцати, и все-таки он шагал, а я едва ковыляла. И только когда мы остановились перед невысоким зданием, над которым развевался флаг с красным крестом на белом фоне, поняла, что он привел меня в генуэзское Братство Святого Иоанна.

«Я приехал в Рим из Бадалукко, горной деревушки неподалеку от Вентимильи, – буркнул дед, постучав в двери своей палкой. – Приехал попытать счастья, прослышав, будто с тех пор, как генуэзцы стали папскими банкирами, страна наша процветает». «Это вы мне уже много раз рассказывали, синьор дедушка», – перебила я, опасаясь, что он снова заведет постылую шарманку о нашем происхождении. Что мне за дело до его Вентимильи? Я даже не знала, где это. И ехать туда не собиралась. Разве это важно? Бабушка Пациенца была из Лукки, бабушка Изабелла – неаполитанка. И что с того? Какая разница, где родились твои предки? Все эти россказни – седая древность, середины прошлого века, если не раньше. Но теперь мы – римляне. Так может звать себя каждый, кто здесь удержался. В этом и есть прелесть жизни в столице мира.

«Мне было двадцать: долго я не раздумывал, – продолжал дед, словно не слыша. – Сел на корабль, который должен был пришвартоваться здесь, в Рипа-Гранде, но не пошел дальше Чивитавеккьи, так что до Рима я добирался на своих двоих. Спал на пляже или в пастушьих шалашах. Убегал от волков. Ел инжир прямо с дерева и ежевику с куста. К концу третьего месяца пути показались ворота Ангелика. Я был силен, хотел работать, но Рим оказался слишком большим, жестоким и подлым. Если бы не те генуэзцы, что прибыли до меня, я бы погиб. Они помогли мне освоить ремесло, стать частью новой родины. Лет через десять я открыл мастерскую под вывеской с фонарем неподалеку от виа Бабуино, потом женился, завел семью. Дела шли неплохо. Никто не делал матрасы лучше меня. Со временем я снял помещение побольше, за пьяцца Навона: ты знаешь где. Меня звали Генуэзцем, хотя в Генуе я провел всего одну ночь, перед тем как сесть на корабль, да и ту проспал на пристани под голодное урчание собственного живота. Рождались детишки, бывало, и умирали. Все как у всех. Мальчишка был только один – твой отец. Я назвал его Джованни, как себя: так уж заведено, только твой отец нарушил традицию – дал вам имена, которые для нас, Бриччи, ничего не значат. И еще пожалеет об этом. Сын должен продолжить род, в этом смысл нашего существования. Джованни должен был унаследовать все, что мне принадлежало. Когда ему исполнилось десять, я вручил ему трепалку – дощечку с гвоздями, чтобы чесать шерсть. Все было решено».

Привратник встретил деда с огромным уважением: Матрасник с давних пор был членом Братства. Да, он больше не посещал собраний и не участвовал, натянув на голову белый мешок, в процессиях, шествующих в Великий Четверг в капеллу Паолина, но его здесь помнили. Стоя перед скромными дверями, я и представить себе не могла, что за ними скрывалось, и когда мы вышли в клуатр, поразилась внезапному размаху этого места. В центре сада, среди апельсиновых, лимонных, гранатовых деревьев, зарослей лаванды, гвоздик и цикламенов, высился древний колодец, обрамленный ионическими колоннами, а над ним пересвистывались два озябших дрозда.