Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

В хорошую погоду из открытых окон, словно вода из фонтана, лились голоса наставника и учеников. Наставником был лысый священник со странно безволосым лицом, украшенным лишь парой чудом уцелевших бровей. Дело свое он любил, уроки излагал пылко и пространно, а ученики повторяли, но вяло, то и дело запинаясь. За это учитель бил их розгой по пальцам – впрочем, опасаясь гнева их отцов, не слишком сильно. Ученики об этом знали и высмеивали его так же, как меня. Я по-прежнему чесал шерсть и штопал матрасы, но скамеечку свою придвинул почти к порогу, поскольку со временем приноровился распознавать слова. Память у меня всегда была хорошая. Так, оставаясь пленником душной лавки на первом этаже, я выслушивал уроки грамматики, риторики, поэзии, открывшие мне всю необъятность мира, времени, истории.

Сын нашего домовладельца, Бернардино, был редкостным тупицей. Заниматься он не желал и так ничему и не выучился. В итоге наставнику даже пришлось наказать его за невежество, велев сто раз переписать песнь из «Освобожденного Иерусалима»[46]. Бернардино вспылил и нажаловался отцу. Те, кому случилось родиться во влиятельной семье, прекрасно знают, что могут положиться на власть своего имени. Штраф, обвинение, даже изгнание или смертный приговор – правильный отец, дед или дядя могут устроить все.

Однако синьор Теофили остался непреклонен. Будучи известным адвокатом, в прошлом магистратом, теперь он стремился к губернаторскому креслу – высшей государственной должности, доступной для патриция, не принявшего сан. И позволить себе сына, невежественного, будто отродье какого-нибудь крестьянина, никак не мог. В один прекрасный день Бернардино тоже предстояло стать адвокатом. А значит, он должен повиноваться наставнику – не то в наступающем году пропустит берберийские скачки.

Скачки были самым долгожданным моментом карнавала. Римляне всех возрастов и сословий обожали невысоких, разгоряченных особыми травами лошадей, что неслись без всадников и упряжи от ворот Порта дель Пополо к палаццо Венеция, снося на своем пути любое препятствие, будь то незадачливый прохожий или излишне самоуверенный экипаж; на них ставили целые состояния, надеясь угадать победителя. А для мальчишек, что наперегонки мчались им вдогонку по виа дель Корсо, это было испытание их смелости и расторопности. Берберийские скачки Бернардино не пропустил бы ни за что на свете.

В уединенной комнатке со стульчаком, где хозяева справляли свои телесные надобности, имелось небольшое оконце, выходившее в тот же внутренний двор, что и подсобные помещения мастерской. Дождавшись, пока Бернардино запрется внутри, я при помощи рогатки забросил в это оконце гвоздь, а на гвоздь нацепил листок с аккуратно скопированной песнью Тассо. Ниже была приписка: «Обращаться к Джованни, сыну Матрасника».

Мы мигом нашли общий язык. Я пообещал переписать нужную песнь, а Бернардино – ссудить меня книгами. Все вышло лучше не бывает. Он получил высшую оценку, я же всего за одну ночь проглотил историю основания Рима. На следующей неделе Бернардино снова обратился ко мне. И через неделю. А месяц спустя привел приятеля, Таддео. В итоге я до каникул выполнял все домашние задания за Таддео и сына синьора Теофили, а с октября, когда занятия возобновились, – и за прочих однокашников.

Успеваемость класса значительно улучшилась. Наставник сразу почуял неладное, но притворился подслеповатым: его вполне устраивало, что работодатель считает его хорошим учителем. Однако синьор Теофили был адвокатом, а значит, привык плести интриги и рассказывать небылицы. Чужую ложь он видел насквозь, и однажды его слуга велел мне подняться наверх. «Досточтимый синьор Теофили желает переговорить с Джованни», – высокомерно заявил он отцу.

Отец, решив, будто я что-нибудь украл, строго меня допросил. А поскольку я не признался, он задал мне изрядную взбучку, отлупив палкой для выколачивания шерсти. К тому времени, как я постучался в дверь досточтимого адвоката Теофили, скула у меня распухла, а побагровевшее веко закрыло правый глаз, словно глухая ставня.

Окна гостиной бельэтажа выходили на пьяцца Навона. От прилавков внизу тянуло горячими каштанами, жаренными на углях сосисками и сахарной ватой. Предки знатного семейства, портретами которых были увешаны стены, глядели на меня враждебно. Синьор Теофили развалился в кресле, больше похожем на трон, и я приблизился к нему с некоторым трепетом.

Он задал мне несколько вопросов, но в объяснения мои не вслушивался, поскольку и без того знал ответы. Я умолял меня простить, клялся, что не имел намерения его обмануть, а только лишь помочь его сыну и себе самому. Вернуть ему потраченные деньги я, конечно, не мог, ведь жалованья мне не платили, но взамен готов был исполнить все, что он ни попросит, потому что долги нужно отдавать.

Синьор Теофили, угостив меня цукатами, добродушно улыбнулся: он, мол, не только не собирается меня наказывать, а даже хочет вознаградить. В январе, после Крещения, когда занятия возобновятся, я отправлюсь учиться вместе с его сыном. «Благодарю вас, синьор, – выдохнул я, – вы очень щедры, да воздаст вам Господь. Я в полном вашем распоряжении и бесконечно вам признателен. Вот только отец мой этого не допустит». «С Генуэзцем я разберусь, – рассмеялся Теофили, – а ты знай не опаздывай». «Синьор, – взмолился я, – да ведь мне в жизни не расплатиться с вами за столь великую милость!» «А я не спешу, – заявил адвокат уже совсем другим тоном. Теперь он казался таким же грозным, как в зале суда, и лицо его внушало благоговение. – Ты еще слишком молод, Джованни Бриччи. Считай, что ты мне обязан. Однажды я попрошу этот долг вернуть».

А у меня даже платья, подходящего для занятий, и то не было. Сын синьора Теофили одолжил мне то, из которого вырос. Поношенное, но еще вполне приличное. Правда, Бернардино был на три года меня старше и почти в два раза крупнее, так что я в этой одежде скорее смахивал на пугало. Гульфик чулок свисал до середины бедра, рукава куртки болтались, как у безрукого калеки. Но однокашники не смеялись. Я заслужил их уважение. И прозвище Аристотель.

Меня ни разу не избрали мишенью для шуток или издевательств. Не заставляли есть мел с доски, не пачкали волосы чернилами, не гадили мне в тетради, а только молча слушали, как я отвечаю урок: со временем мне даже стало казаться, будто они мною восхищаются. Я старался особенно не выделяться. Не тянул руку. Всегда допускал пару ошибок в упражнениях, чтобы не получить награды за высший балл. Не хотел, чтобы однокашники поняли, что мне ничего не стоит выучить то, чего они усвоить не могли.

Наставник, впрочем, обо всем догадывался. Время от времени мы с ним молча переглядывались, и, уверен, в конце концов он начал преподавать уже только для меня.