Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

волынки, а вели себя гнуснее баронов. Скорее всего, он в жизни не видел ни единой работы Дзуккари, однако о его злоключениях слышал наверняка. Много лет назад этот художник позволил себе оскорбить папу и был вынужден отправиться в изгнание. Что бы Генуэзец ни думал о папе – а думал он как правило дурно, – неуважения к понтифику он никогда не проявлял. У отца вообще было врожденное чувство иерархии и подчинения. Он никогда не позволил бы мне принять предложение Дзуккари.

Впрочем, по здравом рассуждении я решил пока ничего ему не говорить и, одолжив у сына Теофили шляпу с пером, отправился к синьору Дзуккари. И остался совершенно ошеломлен. Недавно художник купил участок на Монте-Пинчо – совсем рядом с церковью Пресвятой Троицы – как раз начал строить дом. На склоне холма в ту пору еще паслись овцы, и лужайку усеивали катышки навоза. Но чем ближе я подходил, тем сильнее таращил глаза. Синьор Дзуккари строил вовсе не загородный дом – он строил дворец. Такой же высокий, как у кардиналов, но бесконечно прекраснее.

Сам синьор Дзуккари совершенно не соответствовал моим представлениям о художнике. Одет он был в бархат, сияющий золотыми пуговицами, пальцы унизаны кольцами, как у какого-нибудь князя, которым он, впрочем, и являлся, поскольку король Филипп II сделал его испанским грандом, а сенаторы Рима – патрицием. Говорил он пространно, словно записной оратор. Дзуккари был богат, Плаутилла. Богаче любого, кого я когда-либо знал. Ступив на строительную площадку, я расхохотался. Видишь ли, Генуэзец понимал только один язык. Язык денег. И уж если художник может стать таким богачом, как синьор Дзуккари, отец не откажет мне в разрешении ему служить. Так в возрасте четырнадцати лет я стал учеником художника».

«Но дед ошибался: ты так и не разбогател» – возразила я, расстроенная тем, что Генуэзец так обманулся. «Что тут скажешь, Плаутилла, – улыбнулся отец, – чтобы разбогатеть, нужно любить деньги. Не работу, которая позволяет тебе их добыть, а сами деньги. Звон монет, запах серебра, блеск золотых скудо… А деньги для меня ничего не значили. Впервые получив жалованье, я тотчас же отдал его отцу. Это была плата за мою свободу. Остался бы я с Дзуккари – глядишь, научился бы хоть что-то откладывать. Сам он и джулио бы не потратил, не будучи уверенным, что еще до конца дня получит минимум три. Но я у него не задержался. Он мало чему мог меня научить, поскольку теперь предпочитал умственную работу физической и все свое время посвящал составлению книг по теории искусства. А я был еще слишком молод, чтобы этим интересоваться.

Мне наперебой твердили, что Дзуккари – редкостный скряга. Однако ко мне он оказался весьма щедр: даже порекомендовал меня Джузеппино Чезари, в ту пору самому знаменитому римскому художнику. «Наипервейший, превосходнейший и изысканнейший», – писали в контрактах клиенты. Папа Альдобрандини, Климент VIII, осыпал его милостями, а несколько лет спустя и вовсе сделал кавалером ордена Христа. За эту рекомендацию я вечно буду благодарен синьору Дзуккари, моему первому мастеру. А вот манера его мне не нравилась: такая же жесткая, сухая, как и он сам. Технически – недосягаемая. Но совершенно бездушная. Как будто ему не хватало внутреннего огня. Вот у Чезари этот огонь был. Он жил своим ремеслом и был буквально одержим цветом.

В мастерской на виколо делла Торретта нас было много. Наверное, даже слишком много. Но Чезари получал от папы столько заказов, что уже не знал, как с ними управиться, поскольку взял на себя еще и росписи сводов нескольких частных капелл, а в таких делах помощников вечно не хватает. Римские магистраты доверили ему украшение главного зала Дворца консерваторов, подписав с художником баснословный контракт. Деньги сыпались градом: пятьсот полновесных скудо аванса здесь, триста там, восемьсот, двести, еще пятьсот… И чем больше он тратил, тем больше получал. Потому что деньги тянутся к деньгам – так это работает. Некоторое время спустя Чезари купил дворец на Корсо и, словно какой-нибудь кардинал, поручил его перестройку знаменитому архитектору Фламинио Понцио. Но даже и прежде того дворца с бальным залом и собственным театром в его доме всегда был накрыт стол и каждый вечер звучала музыка или читались стихи. На своих влиятельных почитателей Джузеппино плевал, заставляя их месяцами, если не годами томиться ожиданием, а ни единой работы, заказанной ему папой к юбилейному 1600 году, так и не завершил. Он предпочитал общество равных и вообще был всегда так же светел, приветлив и мил, как его полотна. Не зря еще Леон Баттиста Альберти говорил: «Каждый рисует себя». В некотором смысле это действительно так.

К карнавалу мы репетировали комедийные пьески, которые сами же и писали после работы. Нас это забавляло. Мы были одной семьей – и одновременно компанией искателей приключений. Мы защищали честь мастера, отражали нападки других художников, пресекали заговоры злопыхателей, строивших планы опорочить Чезари, – и надеялись, завоевав тем самым его расположение, привлечь внимание его покровителей, чтобы однажды, начав работать самостоятельно, достичь той же славы и богатства. Однако в стенах мастерской круговая порука и чувство сопричастности, скреплявшие нас, словно фалангу, мигом растворялись. Дружба не исключала зависти и предательства. Чтобы снискать одобрительный взгляд мастера и, не ограничиваясь станковой живописью, заслужить место на подмостях крупных строек или у мозаик Святого Петра, нам приходилось бороться друг с другом.

Мне, например, сломали ногу. А все потому, что мастер – боюсь, не в последнюю очередь благодаря моим актерским способностям, – отправил меня на леса капеллы Контарелли в церкви Святого Людовика Французского, где давным-давно должен был закончить роспись свода. Уже на второй день старшие подмастерья – а это случилось в самом начале ученичества, когда я был совсем еще мальчишкой, – сбросили меня вниз. Я корчился на мраморном полу, а они, глядя на меня сверху, покатывались со смеху: «Смотри, куда копыта ставишь, Бриччо! Что, головка закружилась?»

Бороться за право писать голову римского воина вместо букета цветов или грозди винограда я не мог. Джузеппино меня любил, и этого было достаточно. Я лез из кожи вон, но не понимал, чего хочу на самом деле. Так все и шло.

Отец смирился с тем, что потерял меня. Мы много лет не общались, хотя он, как я теперь знаю, следил за моими успехами и надеялся, что я сделаю себе имя. Я перебрался в Рипетту, к своему другу Маттео Пагано, еще одному художнику из мастерской кавалера д’Арпино, специалисту по мозаике и отделке фонтанов. Он, как и я, писал, сочиняя развлечения ради песни и комедийные пьески. Мы действовали сообща, каждый был главным героем в историях другого. Но когда мой друг следом за кавалером отправился в свите кардинала Альдобрандино во Францию, я