Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

предложил отцу, который после замужества Марты остался совсем один, пожить со мной, чем обрек себя на угрюмые ночи, полные молитв и молчания. Я был перед ним в долгу: ведь это он упросил Братство своих земляков доверить мне росписи оратория. Думая поддержать, отец меня погубил, ведь я не был готов к такой ответственной работе. И, конечно, потерпел неудачу. Нас связывали обида и невероятная любовь. Ты вряд ли поймешь. Даже когда я женился, то настоял, чтобы он жил с нами. Хотя мы с Кьярой ни единой ночки не провели наедине. Я простил отца, и да простит его нынче Бог. И да простишь меня однажды ты».

От дочери Инкарнатини я узнала, что Джо вернулся из Неаполя. Однако к нам он так и не зашел. «Занят, очень занят», – злорадствовал дядя-торгаш. Доменикино посоветовал юноше поступить в мастерскую Берреттини, который мог куда лучше использовать его сильные качества, и даже лично представил коллеге молодого протеже. Изящество рисунка помогло Джо снискать одобрение привередливого мастера. Тот сразу окрестил нового ученика Рафаэллино, «маленьким Рафаэлем», и радушно принял в своей мастерской. Сам Берреттини, Пьетро да Кортона! Прежде в нашем доме это имя произносили с некоторой долей фамильярности, теперь она уступила место удивлению и даже восхищению.

Отец познакомился с Пьетро, когда тот еще только прибыл в Рим и, ошеломленно тараща глаза, повсюду ходил за своим мастером, бездарным тосканцем, одним из тех художников, которых никто и не вспомнит. Тот подрядил юношу рисовать римские древности, однако никакого будущего предложить не мог, поскольку и сам его не имел. Ни один прорицатель и представить не мог, какой богатой фантазией обладает этот ученик, юный Пьетро. А лет через десять он расцвел, словно тюльпан. Отец очень хвалил его фрески в церкви Святой Вивианы. Это были одни из первых работ, созданных Берреттини в Риме, и одни из последних, которые Бриччо видел собственными глазами: о тех, что кортонец позже создал для влиятельного семейства Саккетти, он слышал только хвалебные отзывы. К тому же у Пьетро было много почитателей в окружении папы Барберини: лучшего мастера для завершения обучения Романелли отыскать не мог.

Я искренне радовалась его успехам и хотела лишь, чтобы Джо хоть изредка о нас вспоминал. Он по-прежнему жил у дяди, но проводил в «Трех колоннах» все меньше времени. Мне только и оставалось, что подглядывать из окна, как он по утрам выходит в мастерскую, лежащую на том берегу реки, – еще более элегантный, изысканный, раскованный. Пьетро да Кортона занялся его гардеробом и даже купил ученику платье, соответствующее новому положению. Джо изменил прическу, походку, жесты, манеру держаться. От прежнего застенчивого выпускника провинциальной семинарии не осталось и следа. Теперь он выглядел человеком, понимающим, что такое Рим и даже как его завоевать.

Альбина тоже разочарованно отметила, что Романелли нас избегает. Должно быть, общение с богатеями совсем вскружило ему голову. Да кем он себя возомнил? Еще ведь не успел сделать ничего стоящего, а может, уже и не сделает. Сколько таких талантов обреталось в учениках у известных мастеров – и сгинуло бесследно, как снег по весне… Несколько месяцев сестра караулила его у окна, пока, доведенная до крайности, не упросила меня передать Джо записку. «Последнюю», – обещала она. Эта неопределенность ей явно наскучила.

Я так сгорала от стыда, что, поймав Романелли на лестнице и протянув ему клочок бумаги, даже не подняла глаз. «Вы очень выросли, Плаутилла, – бросил он удивленно. – Но не переусердствуйте, женщине не подобает быть слишком высокой…» Я безотчетно спустилась еще на ступеньку: только бы не заметил, что я уже выше него. На сей раз Джо не сунул привычно записку за отворот перчатки, а развернул ее и прочел прямо на лестнице, у меня на глазах. Я хотела убежать, но он вцепился мне в локоть, поскольку решил дать ответ немедленно.

«Передайте сестре, пускай на прежнем месте меня не ждет, – шепнул он, наконец отпустив мою руку. Это откровение меня потрясло: выходит, они встречались, у них даже было свое тайное место – только где? И как им вообще удавалось бегать на свидания? – Синьор Пьетро не желает, чтобы я испортил себе репутацию, я ведь еще так молод. И сам жениться не собирается. Искусство с узами брака несовместимо. Нынче мастер работает в новом дворце Барберини, а меня взял помощником и даже предоставил право расписать кое-какие комнаты. Я займусь убранством галереи и капеллы княгини Колонна, невестки кардинала Франческо. Его высокопреосвященству я понравился, он пообещал внести меня в списки. Понимаете, что это значит? Что я буду получать жалованье. Десять скудо. Ежемесячно!»

«Поздравляю!» – воскликнула я, пораженная услышанным: Джо и в самом деле с невероятной быстротой взбирался на вершину удачи. «Но видите ли, Плаутилла, это все меняет, – продолжил он. – Хочешь стать личным художником кардинала-племянника – изволь соответствовать. Его высокопреосвященство не позволит мне бегать на свидания с дочерью Джано-матрасника. Он хочет сделать из меня дворянина. Мы с ней больше не должны видеться. Я дал обещание – и я его сдержу. У меня, Плаутилла, только одно слово». Потом он разжал руку, сунул мне в ладонь Альбинину записку и сомкнул на ней мои пальцы. От его лайковых перчаток сладко веяло жасмином и амброй.

Я передала сообщение, ничего не упустив, хотя опасалась, что Альбина придет в отчаяние. Иногда одно короткое словцо, приправленное ядом, жалит сильнее пощечины. Однако она порвала записку, сунула клочки в рот, проглотила, а после сказала, что лучше всю жизнь провести на хлебе и воде, чем любить такого неблагодарного, самонадеянного карьериста, как Джованни Франческо Романелли. И торжественно поклялась, что отныне и навсегда перестанет о нем думать. Альбина страдала, была унижена и совершенно убита горем, но никогда бы не призналась и не показала этого. Терзаться было не в ее природе, и тоска ее, в отличие от меня, не брала.

«Mea culpa[48], – заключила она. – Не пристало девушке выбирать себе мужа. Это должен сделать отец. Так было всегда и всегда будет, потому что это правильно. Я выйду за того, кого выберет для меня Бриччо. И буду счастлива, Тилла. Заведу кучу детишек. И научу свою дочь доверяться мне и своему отцу».

Я не стала признаваться ей в тайной надежде, что она не выйдет замуж слишком уж скоро. Альбина была мне не только сестрой, но и единственной подругой, и я любила ее такой, какая она есть – переменчивой, капризной, несправедливой, – любила каждую минуту, даже когда она меня предавала. Дом без Альбины стал бы печален и тих, как клетка без канарейки, по настоянию матери выставленная у кухонного окна, чтобы однажды пташка, улетевшая много лет назад, могла вернуться.