Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

личной жизни. Больше всего меня поразило невероятное количество цитрусов – апельсинов, померанцев, бергамотов, лимонов, – скопившееся на полках, в деревянных ящиках и даже на полу. К оконному стеклу был прикреплен листок с изображением цитрона, полустертый от множества исправлений. «Кавалер даль Поццо намерен выпустить научный труд, иллюстрирующий разнообразные аспекты природы, – объяснил Джо, заметив мое любопытство, – и синьор Пьетро попросил меня поучаствовать, подготовив несколько рисунков. Он привлек лучших художников Рима, я просто не мог отказаться. Знаете, кавалер был наставником кардинала Франческо, а теперь что-то вроде министра культуры при семействе Барберини. Заслужить его расположение непросто, но тот, кому это удается, все равно что выигрывает палио. Один французский художник, Никколо Пуссино, хотя на самом деле он вроде бы зовется Пуссеном, до встречи с ним едва ли не умирал с голоду, перебиваясь продажей полуодетых Венер, а нынче кавалер его содержит и носится с ним, как курица с яйцом. По правде сказать, я не слишком хорош в изображении природы, – скромно добавил он. – Предпочитаю писать людей».

Мы молчали, и эта тишина, кажется, продлилась целую вечность. Нарисованный цитрон, с бугристой кожурой и крупными семенами в белой мякоти, казался мне великолепным, куда лучше настоящего. Но Джо я об этом не сказала, поскольку не имела права судить о качестве его работы.

«Не помню, куда я засунул этот твой трактат, – буркнул наконец Джо, выдвигая один за другим ящики секретера. – Да не стой ты там, как побирушка, Плаутилла, сядь, дело-то небыстрое. Я его уж сто лет не видел». «Лучше я обожду в зале, синьор Романелли», – возразила я, но не смогла ступить и шагу: ноги будто одеревенели. «Да не съем я тебя! Давай, садись», – с усмешкой гнул свое Джо, даже не обернувшись. Казалось, он знал, что я подчинюсь.

Большое здание «Трех колонн» опустело, в бесчисленном множестве комнат не осталось никого, кроме отца. Только шум дождя да воркование парочки голубей нарушали противоестественную тишину этого вечера. Выходившее на улицу окно Джо распахнул, поскольку камин едва тянул и сильно чадил. Но и снаружи не громыхала повозка, не кричал разносчик с лотком каштанов или улиток, не ковылял паломник. Переулок был пуст, словно театральная сцена. Поняв, что табурет занят одеждой, сундук – бумагами, а единственный в комнате стул, стоящий перед секретером, – самим Джо, я присела на край кровати: не хотела, чтобы он решил, будто я боюсь. В конце концов, он был человеком благородным и к тому же моим другом. Он никогда бы не проявил ко мне неуважения.

Джо сидел ко мне спиной, но я вдруг поняла, что на самом-то деле он ничего не ищет, а лишь притворяется. Он явно тянул время. В отблесках пламени камина его кудри словно пылали. Он был еще в рубашке – должно быть, лежал в постели, когда я постучала. И теперь повторял по кругу одни и те же движения. Его намерений я не понимала. Наверное, мне следовало встать, но ноги не слушались: Джо словно заколдовал их, обратив в соляные столпы. Только когда колокола пробили «Аве Мария», я встрепенулась. День подходил к концу, становилось поздно. Мне не стоило находиться в одной комнате с мужчиной.

Наконец Джо обернулся, руки его были пусты. «Мне нечего тебе дать, Плаутилла. Трактата у меня нет: то ли я его кому одолжил, то ли потерял, не помню. Мне очень жаль. Нехорошо с моей стороны, но уж что есть. Прошу, не говори отцу».

Усевшись рядом со мной, он как можно небрежнее сунул руку в вырез моего лифа, обхватил левую грудь и принялся теребить сосок, пока тот не стал твердым, как шляпка гвоздя. Несмотря на стылый ноябрьский вечер, пальцы его были теплыми. Я была настолько ошеломлена, что сперва даже не сопротивлялась, а когда начала, он уже распластал меня на матрасе и, нежно откинув с лица прядь волос, сказал то, чего мне еще никто не говорил – и уже не скажет: «Ты вся неправильная, Плаутилла. Пропорции носа, лба, рта, глаз не такие, какими они должны быть. Сколько раз я на тебя смотрел – и всегда хотел что-нибудь поправить. Потому и не нарисовал. От меня хотят красоты, которой в природе не существует. Фальшивой. Идеальной. Они видят мастерство в совершенстве, а не в истине. Я превращаюсь в художника, воплощающего чужие мечты. А вот ты – ты реальна».

«Но ведь его высокопреосвященство, твой обожаемый кардинал Барберини, не желает, чтобы ты путался с дочерью Джано-матрасника», – напомнила я, стараясь не смотреть ему в глаза. «Знаю, знаю, – улыбнулся Джо, коснувшись моей щеки пальцами, теплыми, как свежий хлеб. – Но кардиналу не доложили, что у Джано-матрасника две дочери. Я буду путаться с тобой, Плаутилла. Для меня ты – самая красивая девушка во всем Риме».

Я пыталась вырваться, освободиться из плена его рук, губ и языка, но повсюду натыкалась на то, другое или третье и не знала, плакать ли мне от стыда или от счастья, унижает он меня или соблазняет. Джо обращался ко мне на «ты», как к ребенку, касался с непринужденностью давнего друга – но целовал страстно, как любовник. Я боролась с собой и с ним, разрываясь между желанием вырваться и желанием поддаться. На его губах был привкус мяты, кожа пахла потом и маслом цитрона, тело жалось к моему – такое мягкое, но затвердевшее в том месте, что касалось моих ног. Но когда он задрал на мне платье и раздвинул бедра, я лишилась чувств.

Комната тонула во тьме. Камин почти погас. В ржавых отблесках догорающих углей я увидела лежащего на животе Джо: левый локоть упирается в подушку, под подбородком – лист бумаги, в руке – уголек. Он рисовал. На листе я без труда узнала собственное лицо с полуоткрытым ртом, распущенные волосы, закинутую за голову правую руку, расшнурованное платье – и едва не подскочила от ужаса. Однако шнуровка на груди была в порядке, белые шерстяные чулки натянуты до колен. Но я ли завязывала эти бантики? И где были мои туфли? Что он со мной сделал? «Ты уснула, – лукаво, как кот, играющий с мышью, объяснил Джо. – А будить тебя я не хотел».

Я села на кровати, но ноги спустить не могла: между мной и краем матраса лежал он. От стыда у меня закружилась голова, от страха, что случилось нечто непоправимое, защемило под ложечкой. Тело болело, словно меня били: голова, ноги, сердце – все было не так. Не знаю, что он увидел. Что сделал, что сделала я. В тот миг, после. Как это было? Альбина говорила, иногда я падаю ничком, не сгибая колен, с лицом белым и бесстрастным, будто гипсовая маска. А иной раз словно изо всех