Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

безразличием отдавал нам и другие картоны: «Берите, мадонна Плаутилла, мне они больше не нужны». Он был только рад, что я набиваю на них руку. Покидая дворец на виа дель Корсо, мы с Базилио уносили в жестяных тубусах целые рулоны бумаги. Сыновья Чезари, сами художники, обзывали нас ворами: ведь иная мастерская может десятки лет держаться на плаву за счет старых рисунков мастера, пускай и лишившегося былой славы.

В первый раз я видела Маккони, когда тот торопливо семенил по Корсо и, свернув на виа Ферратина, едва со мной не столкнулся, но, погруженный в какие-то тяжкие размышления, прошел мимо, даже не заметив. Я тоже не сочла бы эту встречу значительной, если бы несколько часов спустя он не зашел поужинать в «Три колонны», чтобы, как говорил отец, «найти общий язык» с невестой. Сидел задумчивый и раздраженный, с Альбиной почти не разговаривал, не обратил внимания на новую прическу, над которой она трудилась не один час, завивая кончики волос щипцами, и ушел, как только наелся, жалуясь на отупляющую головную боль: мол, целый день переписывал цифры в конторе.

В другой раз уже начинало смеркаться, и мы с Базилио спешили вернуться домой: с отцом был уговор, что нам не разрешается шататься по улицам после наступления темноты. Однако в тот день кавалер Чезари с головой погрузился в обсуждение сцен из жизни Богородицы, которые он написал несколькими годами ранее в хоре церкви Девы Марии Лоретанской. За два полотна ему тогда заплатили четыреста скудо, хотя стоили они гораздо дороже. Свое «Рождество» Чезари ставил выше всех прочих переоцененных алтарных образов, созданных в то время. Современного же искусства кавалер не выносил, подозревая, что новые мастера хотят ему навредить. Впрочем, нас с Базилио его рассказ заинтриговал, и мы решили пойти взглянуть.

Мои отношения с братом понемногу налаживались. Его присутствие, казавшееся поначалу столь тягостным, внезапно подарило мне свободу. Базилио считал для себя честью быть моим спутником, он внимательно слушал наши беседы с Чезари, впитывая его слова, словно губка, а на улице немедленно брал меня под руку. Наверное, мы с моим спутником – невысоким, пухловатым, страдающим плоскостопием и непроходящим насморком, но при этом державшимся с достоинством настоящего взрослого – выглядели комично. Впрочем, если над нами кто-то и посмеивался, я этого не замечала, поскольку шла не поднимая глаз, чтобы не встречаться взглядом с незнакомцами.

В этот час все римляне, закончив работу, устремлялись по домам. Чтобы не попасть в столпотворение на Корсо, мы решили срезать путь и теперь медленно пробирались переулками, уворачиваясь от полчищ черных от сажи трубочистов, возвращавшихся в свои норы, вооруженной до зубов стражи, охранявшей резиденцию испанского посла, и слуг, окруживших торговца ядом для крыс, волков и собак. Базилио тоже остановился взглянуть, поскольку уже давно жаловался на снующих по потолочным балкам крыс и страстно желал их истребить, покуда они не погрызли отцовские бумаги, но я потянула его за рукав, и мы пошли дальше. А перед нами шел Маккони, и с ним какая-то женщина.

Лица ее я не видела – они ведь были впереди. Женщина двигалась с трудом, и он тоже замедлил шаг, чтобы ее не утомлять. Они остановились там, где виа Ферратина выходит к пьяцца делла Тринита. Точильщик ножей на углу, должно быть, неплохо его знал и тепло поприветствовал, назвав синьором Маккони. Жених моей сестры достал из-под плаща связку ключей, отпер дверь и отступил в сторону, чтобы пропустить спутницу. Едва та скрылась в арке, на стену упала гигантская тень. Женщина была беременна.

В церковь Девы Марии Лоретанской мы так и не попали: остановились у фонтана, недавно возведенного Бернини, и пошли обратно. Фонтан был чудесен и глубоко трогал меня всякий раз, как я его видела. Он представлял собой лодку, настоящую лодку с местом для рулевого, носовыми и кормовыми пушечками (правда, стреляющими водой), наполовину выступавшую над уровнем мостовой, так что невозможно было понять, тонет она или бороздит морские просторы. Каменная лодка, почти корабль. Но в тот вечер я не могла заставить себя даже взглянуть на нее. «Не расстраивайся ты так, Тилла. Мы застали его врасплох, но теперь он у нас попляшет», – сказал мне Базилио и с такой силой пнул огрызок груши, что тот улетел в фонтан. Губы моего брата были плотно сжаты, а глаза светились яростью.

Я пыталась его успокоить: «Давай разузнаем получше, братишка, быть может, все не так плохо, как кажется». «Нет, все именно так, как кажется, – прошипел он. – Весь Рим поет осанну святой Простипоме, вот почему здесь так много падших женщин».

Понурив головы и стиснув кулаки от возмущения, мы шагали вперед. И знали только одно: наш долг – отомстить за честь Альбины и всех Бриччи. Но как? Жаль, мне не хватит сил, чтобы совладать с Маккони, не то я собственноручно содрала бы с него кожу, словно с какой-нибудь жабы. Это было бы справедливо, благородно и в чем-то даже необходимо. Но кто на такое способен? И как все провернуть? Банально подстеречь на улице – или устроить темную? Слуги, готового замарать руки, у нас не было. Придется заплатить кому-то за услуги, но как его найти? И сколько это может стоить? К тому же сама Альбина не должна ничего знать. Но разве могу я скрывать, что ее жених путается с другой женщиной, а значит, каждая его клятва – ложь? Сестра всем сердцем желала поскорее выйти замуж, она считала дни – до свадьбы их теперь оставалось меньше тридцати – и ни о чем другом даже думать не хотела. При мысли о ее растоптанных надеждах у меня защипало в глазах. Но мы не имели права разрушать ее мечту и вовлекать Альбину в наш преступный сговор.

Я была еще слишком молода и ничего не знала о жизни. Помнила только наставления философов: на страницах книг они казались мне вполне разумными. Первому побуждению поддаются лишь дикие звери, и в этом их ошибка. Способность рассуждать и запоминать, привычка учиться и ценить чужой опыт – вот качества, отличающие людей от животных. Это необходимо принять во внимание. Мы с Базилио договорились тщательно обдумать каждый наш шаг и ни в коем случае не вмешивать в эту историю Бриччо. Отец давно замкнулся в собственном мирке, и великий театр, который он раньше так любил, отныне его не интересовал. Он давал Базилио уроки живописи и математики, переводил с древнееврейского, сочинял музыкальные загадки, а мне все больше диктовал. Рисовать он к тому времени уже не мог, а в последний год был вынужден прекратить писать: искореженные руки просто не могли удержать перо или очинить его